Такая вот автоматическая ложь переполняет всю нашу жизнь. Мы не каемся в ней на исповедях, мы вообще не замечаем ее. Казалось бы, мы не всегда получаем от нее какую-то выгоду. Но это не так. Отвечая по телефону неприятному человеку: «Я занят», мы тем самым избавляем себя от скучного собеседника и в то же время остаемся в его глазах хорошим человеком. Мы говорим, что врем, дабы его не обидеть. Но это тоже не так. Потому что, если бы мы заботились о нем, то уделили бы ему больше внимания, а не искали способов от него отвязаться.
Есть и другой вид лжи, более скрытый, когда мы и сами почти верим в правдивость сказанного.
Так, если взять любую ситуацию в пересказе двух людей, то, как бы ни стремились они к правдивости рассказа, тем не менее, в повествованиях их обязательно обнаружатся некоторые различия. И дело здесь не в забывчивости, а в так называемом индивидуальном взгляде. Этот самый индивидуальный взгляд сводится в основном к стремлению выставить себя в более выгодном свете, чем окружающих. Бывают, конечно, редкие моменты откровенных рассказов, когда мы начинаем во всем себя обвинять, но значительно чаще мы стремимся оправдать все свои поступки, приукрасить намерения и смягчить неприглядные слова и жесты.
Мы редко называем подобные рассказы лживыми, скорее — преувеличенными, приукрашенными, неточными. А в то же время стремление к самооправданию тоже разновидность лжи. И нередко ложь эта настолько всасывается нам в кровь, настолько пронизывает все существо, что мы даже перестаем замечать, как велика разница между подлинным событием и нашим рассказом о нем. А рассказав свою историю разу по десятому, мы уже и сами начинаем верить в ее правдивость.
Впрочем, произнесение «правды» в обыденном смысле слова тоже не всегда хорошо. Грань между правдой и неправдой совсем не так очевидна, как кажется.
Так, например, ложь, служащая для примирения, — это не ложь вовсе, но как раз истина. Священник Александр Ельчанинов, приводя в пример рассказ о келейнике, ложью примирившем поссорившихся старцев, и совет отца Иоанна Кронштадтского «не только не передавать дурных отзывов, но передавать лучше несуществующие хорошие», заключает: «Наши дрязги, ссоры, злоба — это «не-сущее», хотя оно как-то существует, в то время как выдуманное доброе более реально, хотя оно и выдумано».
Д. и Н., два близких друга, поссорились. У Д. был день рождения, и он, несмотря на ссору, приглашает Н., но тот отказывается, ссылаясь на дела. Некто третий, пытаясь их примирить, говорит Н., что Д. очень расстроен отказом (хотя Д. выказал скорее, злость), а Д. сообщает, что Н. очень хотел пойти к нему на день рождения и огорчен своей занятостью в этот день (разумеется, и это неправда). В процессе примирительной операции посредник, придумавший «ложь во спасение», вдруг очень отчетливо осознал, что все произнесенные им «придуманные» слова — это самая настоящая правда, так как за внешней злостью поссорившиеся Д. и Н. действительно скрывали свои переживания.
Вообще, правда, истина не может способствовать разжиганию злобы, не может провоцировать человека на дурные поступки. Говорить правду, не утаивать правды вовсе не значит прибегать к другу с воплями: «Твоя жена тебе изменяет» — или с гордостью сообщать неприятному человеку: «Ты глуп, уродлив и вообще последний мерзавец».
Ложь как стремление искажать истину выражается во многих других грехах. Одно из наиболее распространенных проявлений лжи — это лицемерие. Этот грех, ненавидимый всеми в своих крайних проявлениях, в более слабой форме присущ очень многим. Ведь все мы ведем себя дома не так, как на работе, на работе — не так, как в компании друзей, Притом считаем подобную множественность личин совершенно нормальной и даже гордимся своей способностью подстраиваться под любое общество.
Очень часто лицемерие называют вежливостью. Действительно, что лучше: улыбаться неприятному человеку (и тихо про себя его ненавидеть) или прямо, всем своим видом показывать свою неприязнь? На этот вопрос можно ответить только: «Оба варианта хуже». Потому что испытывать к человеку неприязнь уже грех. И как бы это зло ни выражалось, чем бы ни усугублялось — лицемерием или грубостью, все равно будет плохо. Впрочем, нельзя считать лицемерием искренние попытки начать относиться к человеку лучше.
Лицедейство, столь много обличаемое древними отцами Церкви, можно увидеть не только на сцене. В повседневной жизни мы не так уж редко лицедействуем, надеваем на себя какие-то личины, меняем так называемый имидж. Диапазон лицедейства широк: от простого кривляния, сюсюканья с детьми до разыгрывания целых ролей в написанных нами же пьесах.
Самое страшное в лицедействе — это сознательное искажение своей личности (т. е. образа и подобия Бога в человеке) в угоду преходящим целям.
Еще одно проявление лживости — клевет-ничество — стремление опорочить, оговорить ближнего. Мы довольно часто пытаемся приписать окружающим какие-то нелицеприятные поступки, мысли, слова. Иногда с целью переложить свою вину на другого, иногда подчиняясь стремлению вызвать в людях неприязнь к ненавистному нам человеку. Довольно часто бывает, что, услышав хороший отзыв о ком-то из наших приятелей, мы начинаем вдруг неизвестно почему говорить о нем всяческие нелицеприятные вещи, сильно преувеличивая его недостатки. Мы начинаем высматривать дурные помыслы за самыми лучшими его поступками, приписывать ему разнообразные пороки, наполовину нами же придуманные. Пересказываем какие-нибудь его слова в искаженном виде или опуская смягчающий их контекст. «А П. называл тебя...», — говорим мы, не упоминая ни словом, что резкие речи П. произносились в момент сильного гнева. Попуская себе клеветничество, мы доходим до того, что готовы оболгать человека ради достижения своих корыстных целей. Впрочем, здесь уже можно говорить о совершенно сознательной клевете, когда мы заведомо сообщаем ложную информацию.
Лживостью же можно считать лесть. Кстати, ошибочно полагать, что льстивые слова могут произноситься из желания порадовать человека. За лестью всегда стоит корыстная цель, как правило, стремление завоевать расположение слушающего. Так как все мы очень любим слушать о себе приятное, то льстецу легче всего втереться в доверие.
Знаменитый американский психолог Дейл Карнеги разработал целую систему, «как льстить людям»: говорите о них самих, хвалите их детей и собак, улыбайтесь им и всячески демонстрируйте свое расположение — и вот все они у вас в кармане. И между прочим, знаменитая американская улыбка тоже уходит корнями своими в лесть: «Ты мне нравишься», — говорит своим оскалом продавец в супермаркете. И покупатель, попавшись на примитивную приманку, стремится завоевать еще больше симпатии, покупая в безумных количествах то, что ему совсем не надо.
Преподобный Иоанн Кассиан говорит, что дух тщеславия — самый разновидный, изменчивый и тонкий, так что от него предостеречься почти невозможно и даже распознать его бывает очень трудно. Тщеславие нападает со всех сторон и искушает христианина и одеждой, и внешностью, и походкой, и голосом, и работой, и талантом.
«Диавол, в ком не мог породить тщеславия благообразием статной и блестящей одежды, в том пытает всеять его одеждою неуклюжей, неопрятной и нищенской; кого не мог ввергнуть в сию страсть честью, того подбивает на нее унижением; кого не мог заставить превозноситься многознанием и умением красно говорить, у того вызывает это важничаньем в молчании».
Прп. Иоанн Кассиан Римлянин
Овладев душой человека, тщеславие сводит на нет все труды во спасение. Преподобный Нил Синайский говорит, что «тщеславный монах — бесплатный работник: несет труд, а награды не получит». Святые отцы советуют всячески остерегаться людских похвал. Сделав доброе дело, не превозноситься, а постараться скрыть его от окружающих и самому как можно быстрее забыть о нем.
«Кто просит у Бога даров за труды, тот на опасном основании утверждается; а кто, напротив, смотрит на себя как на всегдашнего должника перед Богом, тот сверх чаяния своего вдруг увидит себя обогащенным небесным богаством» (прп. Иоанн Лествичник).
Истинный благой поступок стыдится свидетелей и благодарности. Он совершается тайком ото всех и скрывается с таким же усердием, как и поступок постыдный.
