Их поили лекарствами и кормили похмелочным супом, об импровизированном рецепте которого стоит упомянуть отдельно.
– Хаш бы армянский сварить, – говорила Поля, ревизуя утром запас продуктов. – Но кто знал, что они напьются? А для хаша надо говяжьи копыта и требуху двое суток под проточной водой держать, а потом варить семь часов. Да и нет у меня копыт!
– Значит, концентрированный бульон? – рассуждала Ира вслух. – Заменим его бульонными кубиками.
Они втроем снимали фольгу с кубиков и бросали их в кипящую воду, нещадно пересолив таким образом блюдо. Потом шинковали, как для солянки, все возможные готовые мясные продукты – сосиски, колбасу, остатки куриного филе и свиных отбивных. У Поли в морозильнике хранился большой пакет мясных объедков, предназначенных для собак. Не пожалели их для мужчин. Далее последовала зелень, бросали для густоты все подряд. Хотя, когда Ксюша вывалила в суп свежие огурцы, Поля ужаснулась – разве бывает суп с огурцами? Ей резонно возразили – если с солеными бывает, почему не быть со свежими.
В последний момент Ирина вспомнила похмелочные рекомендации из романа Булгакова «Мастер и Маргарита» – горячее и острое. На горький перец для любимых не поскупились.
Когда сами попробовали супчик, ужаснулись. А мужчины умяли за милую душу. Только потом из комнат, как из тифозных палат, все время неслось жалобное: «Воды! Воды!»
Глава шестая,
в которой основные события происходят за стенами Санлюба и без участия его обитателей
УЖ ЗАМУЖ НЕВТЕРПЕЖ
Многочисленная Полина родня, дружившая по трем возрастным группам, редко собиралась вместе – условия не позволяли. Пригласить в двухкомнатную квартиру четыре десятка человек, братьев, сестер, их супругов и детей, дело немыслимое. Поэтому все вместе виделись только по особым случаям – свадьбам, проводам в армию, крестинам и похоронам.
Тем не менее, расселившись по Москве и Подмосковью, они сохранили деревенские представления о родне как сообществе, связанном узами крови и взаимовыручки. С детства старшие привыкли отвечать за младших, младшие – признавать авторитет старших и подчиняться. Включаемые в сообщество мужья и жены на первых порах путались в именах, порядковых номерах и в родстве-свойстве. Им терпеливо объясняли: «Не та Маринка на рынке кошелек потеряла, которая сестра и пятая с конца, а жена Коли, который между Клавой и Полей», «Леша – это сын жены Саши от первого брака, общий у них Павлик. Подрался Саша с сыном Лены, шестой по счету, из-за велосипеда». Казалось, что запомнить всех невозможно, но проходило время, и родственники и свойственники рассаживались в памяти, как ученики в классе, – тоже ведь вначале путаешься в фамилиях одноклассников.
Новообращенные родичи, как правило, проникались общей семейной идеологией, под защитой «наших» и «своих» чувствовали себя членами сплоченной организации вроде секты или партийной ячейки. Тем более, что обязанности были необременительными, а на помощь всегда можно рассчитывать. Ее оказывали не по возрастному принципу, а по половому. Например, мужчины помогали в строительстве дома Игорю, третьему с конца, или стеклили лоджию Лене, которая между Полей и Сашей. Когда у Маши, предпоследней, перед Зойкой, тяжело заболела свекровь, а на руках был маленький ребенок, то женщины по очереди дежурили в больнице или нянчили младенца.
Штабные, а точнее, диспетчерские обязанности несли Клава, третья по счету, и жены трех старших братьев. Это был своего рода совет семейства, куда стекалась вся информация и выдавались наряды на работы. Именно к ним обратилась Зойка, испугавшись семейного приговора: бросишь ребенка – все тебя проклянем.
На первый взгляд то, о чем просила непутевая шалава Зойка, выглядело безумно. Но, проведя личные и телефонные консультации, женщины взялись за выполнение плана. Он заключался в коллективном походе братьев и мужей сестер к Зойкиному хахалю и проникновенной беседе с ним: мол, женись, а то получишь.
Ясное дело, никому из мужчин план не понравился. Это ведь не топором махать или вещи таскать при переезде. Но давление на них оказывалось стойкое и упорное. В разных концах Москвы и уголках Подмосковья звучали одни и те же упреки, построенные на подтасовке фактов: «Все наши мужики идут, а ты отказываешься? Совесть есть? Сколько нам помогали! Как ты после этого в глаза Володе, Пете, Коле… будешь смотреть?»
Мытьем и катаньем, уговорами, угрозами и лестью женщины своего добились.
В один из дней, отпросившись с работы, девять мужчин в возрасте от сорока пяти до двадцати шести встретились на станции метро «Орехово» и двинулись в сторону управы. Отсутствовали только Вася, по понятным причинам избавленный от мероприятия, и третий с конца брат Игорь, сержант милиции, срочно вызванный в последний момент на усиленный вариант дежурства.
Они шли колонной, по два-три в ряд, чертыхались, пересмеивались, ругали женщин, все затеявших, и себя, поддавшихся бабским глупостям. Но их уже объединяло чувство коллективизма и азарта – что из этой затеи получится?
Управа занимала первый этаж большого жилого дома. Фамилия Зойкиного ухажера – Скворцов. Нашли комнату, на дверях которой белела табличка с его именем, и стали по одному входить.
Комната была тесной: два письменных стола и два шкафа для бумаг. Женщина, которая сидела напротив Скворцова, возмутилась:
– Куда? У нас не приемные часы! По одному! А братья все заходили и заходили.
– К Скворцову по личному вопросу.
Они набились как сельди в бочку, заняли все пространство, плотно обступив сидящего за столом Скворцова. То ли от духоты, то ли от страха он мгновенно вспотел. Под мышками растекались темные пятна, направленный на лицо вентилятор не справлялся с испариной на лбу.
– Вам, гражданочка, лучше выйти, – посоветовал кто-то женщине.
Она испуганно протиснулась сквозь мужской строй и выскочила из комнаты. Побежала в соседнюю вызывать милицию.
– Что происходит? – нервно спросил Скворцов. – Кто вы такие?
Они не сообразили договориться, кому речь держать, и на несколько секунд замешкались, переглядываясь.
– Кто вы такие? – повторил Скворцов. Володя, самый старший брат, тугодум и молчун, двинул локтем в бок Кольку, который четвертый по счету, после Клавы.
– Мы братья и зятья! – Коля постарался придать голосу строгость.
– Что? – растерялся Скворцов и еще больше испугался, решив, что нагрянули братки из местной группировки. – Ореховские? – прошептал он.
– Зачем же? Воробьевские, – ответил Клавин муж Дима.
Скворцов о таких не слышал, но вздрогнул, когда из дальнего ряда послышалось:
