Вошедший в кабинет, видимо, чувствовал себя самым незначительным человечком, одним из тех, кто должен входить в дверь дважды, чтобы его, наконец, заметили.
В руках он мял папку. От робости и волнения лицо его покрылось пятнами.
Нансен узнал в своем госте молодого норвежского штурмана с «Бельгики» Руала Амундсена.
— Я хотел бы просить вашего совета… — неуверенно начал тот. — У меня есть план. Это моя первая самостоятельная экспедиция. Я хочу…
Гость замялся.
— Итак, вы хотите?..
— …попытаться пройти на судне Северо-западным проходом.
Когда-то он сам вот так же пришел к старому Норденшельду с планом своей гренландской экспедиции.
— Так, значит, Северо-западный проход? Крепкий орешек! Если не ошибаюсь, около шестидесяти экспедиций пробовали разгрызть его до вас. Мак-Клюр, правда, прошел, но частью по суше, покинув корабль. А вы?
— Я, господин Нансен, не намерен покидать судна.
Нансен последнее время кое-что слышал об Амундсене. Когда экспедиция «Бельгики», которую не так давно провожал Нансен, вернулась, говорили, что штурман Амундсен фактически заменил в Антарктике начальника экспедиции, действовал необыкновенно решительно и смело.
Но Северо-западный проход?! Пройти из Атлантического океана вдоль северных берегов Америки в Тихий океан почти неведомой дорогой…
— Так, так. Каков же ваш маршрут?
Гость поспешно развязал папку, вынул карты.
Несколько часов спустя Руал Амундсен вышел из кабинета Нансена с горящими глазами и высоко поднятой головой. Этот день он потом назвал великим днем своей жизни.
А хозяин, проводив гостя, долго не мог приняться за работу.
— Ты видела его? — спросил он Еву. — Крепкая хватка… А я только и знаю, что напутствую других.
«Город, суматоха и пустота…»
Новое экспедиционное судно «Михаэл Сарс» идет к Исландии и острову Ян-Майен. Это исхоженные тысячами судов воды. О таких рейсах в газетах пишут самым мелким шрифтом даже тогда, когда на палубе судна — сам Нансен.
Он вместе с профессором Бьёрном Хелланд-Хансеном намерен изучать холодные и теплые морские течения. Биологи, как видно, окончательно потеряли Нансена; океанография интересует его все больше.
«Михаэл Сарс» должен уходить из порта Гейрангер на западном побережье страны. Нансен едет туда горной дорогой.
Хорошо, что город, суматоха и пустота остались позади, там, внизу. Сырой воздух, дыхание ледников освежает как роса, прогоняет душевную хмурь.
Полно, ему ли жаловаться на душевную хмурь, на пошлость жизни, на пустоту? Весь мир знает и прославляет его. У него есть все, что, по мнению многих, нужно для полного счастья.
Но с годами человек все зорче и требовательнее приглядывается к окружающему миру. И, приглядываясь, Нансен убеждается, что мир этот не так хорош, как казалось ему в беспечные годы юности. Сильный угнетает слабого, целым народам не дают жить так, как им хочется. Вокруг слишком много ненужной шумихи, жизнь загромождена условностями. Горе тебе, если заметят у тебя шляпу, рубашку или взгляды, уже вышедшие из моды!
Как подумаешь обо всем этом, о суматохе и пустоте больших городов, таким чудесным кажется маленький порт, где стоит у причала «Михаэл Сарс»! Тут, наверное, живут просто и мудро. Сегодня воскресенье, и мужчины, покуривая коротенькие трубки, валяются на солнечном зеленом пригорке. Они болтают о ветре и об улове. Тут же девочка-подросток в красной яркой шапочке пиликает на гармонике. Из гавани выходит лодка с темным заскорузлым парусом: парень с девушкой отправились на прогулку по фиорду.
«Михаэл Сарс» ждет только Нансена, все уже давно в сборе. Тотчас поднимают якорь. Море зыблется сталью, огненный шар солнца погружается в него. Буревестники реют, как будто ищут чего-то, чего никогда не находят и чего нельзя найти. Не так ли и у людей?
Дни плавания разнообразит только погода. Ползет густой туман, и чудится — вот-вот из шерстисто-серых масс покажутся корабли древних викингов. Эти люди были способны на подвиги и на злодеяния, они наполняли свою жизнь борьбой и приключениями.
«Михаэл Сарс» встает на якорь в исландском фиорде. Стайки уток носятся над водой, в здешних реках наверняка водится форель, в горах — куропатки. И Нансен говорит Хелланд-Хансену:
— Вот где можно жить полной жизнью. Пусть себе мир крутится, как ему заблагорассудится!
Он как-то мало задумывался до этого о том, что видел во время своих поездок в больших городах Европы. Странно, что их жизнь привлекает многих — жизнь с робкой нищетой и вызывающей роскошью, жизнь, где теснота, скученность, серость давят человека. А здесь, на берегу фиорда, среди зеленых склонов, базальтовых скал и крестьянских домиков, люди свободны, добры и прямодушны.
Так думается ему — и он не хочет видеть, что на самом деле жизнь тут тяжела, груба и бедна, что исландские батраки нищи и забиты. У него одно желание — вновь обрести утраченное душевное равновесие. Он сыт по горло своей славой, и невеселые мысли о ней доверены дневнику:
«Никогда я не чувствовал себя таким бедным и ничтожным, как теперь, в качестве героя, которому воскуривают фимиам; моя душа словно разграблена, обшарпана незнакомыми людьми. Куда бы убежать и спрятаться, чтобы вновь найти самого себя».
Он не хочет признаться себе, что в желании пожить в стороне от больших событий, предоставив миру крутиться, как ему заблагорассудится, нет и капли мужества. Уйти от того, что волнует, не бороться против пошлости, несправедливости, а бежать в приукрашенный, придуманный мирок — разве это не пресловутая «линия отступления», противником которой он был там, где дело шло о борьбе с природой?
И, хотя в рейсе Нансену удается выполнить давно задуманное исследование внутренних волн, успех не радует его. Лавовые склоны потухших вулканов острова Ян-Майен, по которым ползут бледно-голубые ледники, кажутся ему слишком мрачными, а плавник на узкой полоске прибрежного песка напоминает выветрившиеся кости неведомых ископаемых.
Душевная хмурь не проходит.
В горном доме
Дрейф «Фрама» продолжался три года. Обработка же его результатов растянулась куда больше, потому что Нансену так и не удалось целиком отдаться науке. Добровольное его отшельничество длилось совсем недолго. В сущности, он никогда не был кабинетным ученым и не смог бы им стать. К любому делу он старался привлечь как можно больше заинтересованных способных людей. И любое общественное дело не оставляло его равнодушным, если он был убежден, что оно действительно полезно. Он считал, что люди науки — слуги общества, и не только в научной сфере.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
