– Это не маргаритки. Это цикорий. Некоторые его едят.
– На пути домой нам надо остановиться и разглядеть его получше. Хочу привезти букет Джози.
– В таком случае нам лучше поспешить. Цикорий – умное растение. В полдень или в дождь его цветки складывают свои лепестки и больше не раскрываются.
– Откуда ты знаешь такие вещи? – спросила Имоджин, бросая на него короткий взгляд.
– Я люблю деревню, – ответил он просто. – В течение многих лет я даже в сезон не выезжал в Лондон.
– Кто сказал тебе, что цветки цикория закрываются в полдень?
– Один старик по имени Генри, живущий в хижине под ивами, чуть подальше, – сказал он, показывая. – Мы много дней провели вместе.
– Необычное знакомство для герцога, – заметила Имоджин.
– Но не для проспиртованного герцога.
– Вы были собутыльниками?
Самый слабый намек на неодобрение Генри в ее голосе тотчас же вызвал ответную реакцию. Он бросился защищать его:
– Вовсе нет. Но видишь ли, мне было неспокойно оставаться в четырех стенах… и думать о выпивке.
Он скорчил печальную гримасу и посмотрел на нее.
– А теперь? – спросила она с любопытством.
– Все еще думаю, но ощущение совершенно другое, будто эта пагубная страсть отпустила меня. Я не вернусь к пьянству.
Имоджин пристально вглядывалась в Рейфа. На подбородке у него пробивалась жесткая черная поросль, что всегда бывало к полудню, но кожа на щеках обрела здоровый розовый цвет, а в глазах не было такого полусонного выражения. Взгляд не был затуманенным, как прежде. Он откинул со лба темно-каштановую гриву волос, поднял голову и улыбнулся синему небу.
Ничего удивительного в том, что Джиллиан пожелала его. Он был красивым мужчиной, даже с этими тонкими морщинками вокруг глаз.
Он бросил взгляд через плечо и неторопливо и лениво улыбнулся ей.
Сердце Имоджин забилось быстрее, хотя она не могла бы объяснить, почему это произошло.
– Хочешь пустить лошадь вскачь? – спросил он. – Я позволю тебе задать темп.
Чтобы избавиться от мыслей, которые казались ей чуть ли не греховными, потому что речь шла о Рейфе, она не ответила, а только сжала коленями бока Пози. Лошадь сделала такой стремительный прыжок вперед, что маленькая шляпка Имоджин слетела с ее головы, прежде чем передние копыта Пози коснулись земли.
Она низко пригнулась, подстегивая лошадь криками и чувствуя, как ветер бешено хлещет ее по волосам. Они помчались так быстро, что Рейф не мог за ней угнаться, но он был… Он был… Имоджин еще крепче сжала бока Пози коленями, и тогда ее лошадь показала, что создана для скачек, к чему всегда проявляла склонность. Она будто парила над землей, или такое ощущение возникло у всадницы… И тут Имоджин поняла, что у Рейфа нет шанса обогнать ее и выиграть скачку.
– Ах ты, красавица, красавица, – нашептывала она на ухо Пози.
Потом дала лошади знак повернуть направо по широкой дороге, ведущей в Мейтленд-Хаус. Пози сделала красивый поворот, гравий полетел у нее из-под копыт, но она не сбавила темпа. Тут перед Имоджин возникли изогнутые линии огромных ворот усадьбы, и она пустила лошадь рысцой. Она выиграла, причем честно и достойно.
Если Рейф и отстал от нее всего на волосок, все же это крошечное расстояние стоило золотого кубка, даруемого царственной особой.
Рейф со смехом промчался мимо, и они оба ворвались в открытые ворота Мейтленд-Хауса – Имоджин без шляпы, а Рейф, вопя, как дикарь из сердца Африки, каких показывают в лондонском цирке.
Имоджин пыталась отдышаться, прильнув к холке Пози, а Рейф уже спрыгнул с коня. К ее досаде, он даже не запыхался. И она не могла не заметить, что рубашка выпросталась из его штанов, когда он соскочил с лошади. Где же его животик, нависавший над поясом штанов? Неужели он мог исчезнуть за несколько недель? Теперь его тело выглядело таким же поджарым и жилистым, как у его брата… а возможно, и более стройным.
Но ведь Рейф ездил верхом каждое утро, и так было всегда. В то время как ученые, надо полагать, сидят за письменным столом… Имоджин отогнала эту мысль как недостойную. В конце концов, Гейб был ее… чем-то… или кем-то… Она направила Пози к колоде, откуда было легче спешиться, но Рейф опередил ее и раскрыл объятия.
Мгновение она помедлила. Он стоял в снопе солнечного света, широко улыбаясь ей, с растрепанными ветром волосами, в старой льняной рубашке и в потертом сюртуке. Секундой позже она оказалась на земле, а он отвернулся, приветствуя дворецкого Мейтленд-Хауса вежливым и бодрым «Здравствуйте!», и между ними завязалась оживленная и несколько сумбурная беседа.
Имоджин прекрасно понимала, зачем Рейф это делает: он давал ей время собраться с силами. В конце концов, это был двор, куда Дрейвен привез ее в качестве молодой жены. Это дом, где они жили как муж и жена. Дом, куда принесли тело ее мужа, готовясь к похоронам, всего лишь через две недели после того, как они поженились.
Двор был вымощен старыми булыжниками, теперь нагретыми солнцем. Возле одной стены рос чертополох, и его пух заполнял воздух мягким снегом, танцевавшим и кружившим в воздухе. Дворецкий Хилтон чуть не свалился с лестницы, бросившись ее приветствовать.
– Леди Мейтленд! – воскликнул он, отвешивая ей поклон.
Она улыбнулась ему:
– Приятно снова вас видеть, Хилтон.
– Если бы мы знали о вашем приезде, – говорил он, – мы бы приготовили чай для вас и его светлости.
– Я не хочу чаю, – сказала Имоджин. – Но была бы вам благодарна за глоток воды, если это вас не затруднит.
Его лицо просветлело, и он затрусил обратно к открытой двери. Имоджин не спеша последовала за ним. В залитом солнцем дворе не было призраков, но, возможно, они скрывались в доме?
И все же она вошла в дом. Не было эха сварливого голоса ее свекрови леди Клэрис. И не слышался озорной мальчишеский голос Дрейвена. Дом будто дремал в полуденном мареве, как и двор… в покое и ожидании…
Она подняла глаза на Рейфа.
– Я думаю…
Но не смогла облечь свою мысль в слова.
Он взял ее за руку, как если бы она была ребенком лет пяти, и повел в гостиную.
Это была светлая комната, обклеенная веселыми цветастыми обоями.
– Леди Клэрис любила эту комнату, – сказала она тихо, дотрагиваясь до маленькой фарфоровой кошечки на каминной полке. Пыли там не было.
Рейф стоял посреди ковра и выглядел скорее как просто мужчина, вышедший погулять, чем как герцог. Чем-то он походил на старого Генри, живущего на свежем воздухе.
– Это хороший старый дом, – сказал он, оглядываясь. – С надежным и прочным костяком, как принято говорить.
– Он такой же старый, как твой?
– Нет. Мой дом восходит к дням короля Генриха VII, а, если память мне не изменяет, эта небольшая усадьба была построена в предвкушении одного из визитов королевы Елизаветы. Она останавливалась в Холбрук-Корте, а ее люди рассыпались вокруг. И кое-кто был здесь.
