— Не исключено, что все это — прелюдия к любви, — негромко ответил Мэт.
Глава 17
— К любви? — крякнул Стегоман. — Со мной?
— Почему нет? Между прочим, ты очень даже ничего — по драконьим понятиям о красоте, как я смею догадываться.
— Но я же понятия не имею о том, как подступиться к драконихе! Все свои зрелые годы я провел в изгнании и не виделся ни с кем из своих сородичей!
— Верно, с людьми ты общался чаще, чем с драконами, — согласился Мэт. — Поэтому-то ты и не представляешь, что дамы твоего племени могут находить тебя красавчиком.
С четверть мили Стегоман хранил молчание. А потом сказал:
— Пожалуй, в этом может быть некоторый смысл. А то почему бы она так упорно гналась за нами?
— Вот-вот, и я о том же. Почему? — проговорил Мэт со всей осторожностью.
На этот раз Стегоман умолк на целую милю, а когда обрел дар речи, сказал:
— Она — необыкновенно красивая дракониха.
Мэт кивнул:
— Точно. Если считать матушку-природу художницей, то Диметролас — просто шедевр.
Стегоман опять замолчал.
— Ты должен признать, — заметил Мэт, — что небольшая разминка возымела некоторый стимулирующий эффект.
— Должен? Ты так думаешь? — проворчал Стегоман. — Пожалуй, да, — весьма неохотно проговорил он. — Признаю. Очень даже стимулирующий.
— Подобные происшествия заставляют задуматься.
— Чем я и займусь, — пообещал Стегоман.
И он задумался — миль на двенадцать, не меньше. Мэт молча ждал и наблюдал за вьющейся внизу дорогой. Он понимал, что его приятель продолжит разговор тогда, когда сам этого захочет.
В итоге Стегоман сказал:
— Мы — не какие-нибудь там… бабники.
— Верно, — подтвердил Мэт. — Драконы — образцы верности.
— Угу. Мы сходимся на всю жизнь.
— Что правда, то правда.
Стегоман опять надолго умолк, потом проговорил:
— Живем мы очень долго.
— Очень, — согласился Мэт.
— И тот дракон, который связал бы свою жизнь с языкатой самкой, которая то и дело подзуживает его и осыпает оскорблениями, был бы большим дураком.
— Даже в том случае, если эта самка необыкновенно хороша собой, — добавил Мэт задумчиво. — И чувствительна. Пожалуй, даже страстна — по драконьим меркам.
— По драконьим меркам, — повторил Стегоман, а потом еще какое-то время молчал. — Может быть, — произнес он затем, — я и вправду слишком долго прожил среди людей, но уж если бы я пожелал найти подругу, то мечтал бы о такой… нежной, милой. Ведь такие попадаются среди женских особей вашего рода.
Эти слова заставили Мэта вспомнить об Алисанде — милой, желанной. Ее образ, возникший перед его мысленным взором, получился настолько ярким, что Мэта бросило в дрожь, и он заставил себя вообразить другую Алисанду — Алисанду в ярости. Эта картина вызвала у него еще более сильный озноб: к несчастью, супруга казалась ему привлекательной в любом расположении духа. Однако эти упражнения в тренировке воображения навели его на мысль.
— Знаешь, — сказал он Стегоману, — порой мы и во гневе — весьма ничего себе.
— Я готов вытерпеть грозу, — глубокомысленно изрек Стегоман, — лишь бы потом выглянуло солнце. Любой предпочтет славную погодку ненастью.
— Как знать — может быть, у Диметролас есть и свои плюсы, — предположил Мэт.
— Все может быть, — проворчал Стегоман. — Но только что-то я пока ничего положительного в ней не заметил.
— Ты пока слишком мало с ней знаком, — урезонил друга Мэт. — Возможно, она просто еще не успела показать себя с хорошей стороны. Не уверен, что я — большой знаток драконских повадок, но все же, на мой взгляд, такое вероятно.
— Ты хорошо понимаешь, что такое дракон вне своего клана.
Тут Мэт призадумался.
— Ясно… Тогда, в тех горах, я подумал, что она — дозорная своего клана.
— Если это было так, то почему ее сородичи не явились на ее зов?
— Быть может, потому, что она их не звала? — предположил Мэт. — Допустим, она решила, что и сама с тобой управится.
— Ни один дозорный не повел бы себя так, — заверил его Стегоман. — Завидев чужака, она должна была бы позвать целый отряд драконов.
— И если она этого не сделала…
— Значит, звать ей было некого, — мрачно резюмировал Стегоман. — Нет клана, который бы защитил ее.
Мэт молчал, пытаясь представить Диметролас в роли изгнанницы.
— Ты же хорошо знаешь, что это такое — когда дракон летает один, — подсказал Стегоман.
— Да, знаю, потому что когда мы познакомились, ты сам был изгнанником, — ответил Мэт.
— Разве драконий клан изгнал бы Диметролас, если бы она на самом деле была доброй и славной и только с виду казалась скандалисткой и грубиянкой?
Мэт решил пока не сдаваться.
— Может быть масса причин для изгнания, помимо дурного характера.
— Угу, — саркастично буркнул Стегоман. — К примеру — полеты в пьяном состоянии, когда дракон одуревает от запаха собственного пламени.
— Или когда ты наполовину дракон, наполовину грифон, — кивнул Мэт.
— Как наш приятель Нарль? Это точно, — согласился Стегоман, однако голос его звучал грозно, и чувствовалось, что он недоговаривает: всякого дракона, совершившего преступление, достаточно серьезное для того, чтобы приговором стало изгнание из клана, следовало опасаться и избегать. Такой дракон запросто мог кому угодно испортить жизнь и даже значительно сократить ее.
Мэт мог бы сказать, что Диметролас не была похожа на убийцу или предательницу, но он был не дурак и догадывался, что этот разговор заставил Стегомана вспомнить о том, как он сам был несчастным изгоем с дырявыми, подпаленными крыльями. Потом, правда, он вернулся к сородичам гордый, полный чувства собственного достоинства, но все же старая боль утихла не до конца и вряд ли могла когда-либо утихнуть. Мэт с ужасом осознал, что даже теперь, по прошествии десяти лет после триумфального возвращения Стегомана в родной клан, его друг страдает комплексом драконьей неполноценности — и как личность, и особенно — как мужчина.
Пора было помолчать и дать Стегоману самому сделать очевидный вывод.
Балкис и Антоний попрощались с пиконийцами и продолжили свой путь на север. Головы у них слегка кружились с похмелья. Пир был дан на славу, но, несмотря на количество выпитого вина, ни юноша, ни девушка не ударили лицом в грязь, не совершили никаких глупостей и сами задали гораздо больше вопросов, чем отвечали на вопросы хозяев, и вообще чаще слушали, чем говорили.
Пиконийцы, как оказалось, были людьми открытыми и хвастливыми и с большой охотой рассказывали о себе. На пиру Антоний и Балкис узнали многое о пиконийских традициях и истории и выпили немало вина. Ни разу они не испили чаши до дна, но чаши были уж очень велики, да и пир затянулся чуть не зари. Пиконийцам, в конце концов, было что отпраздновать, и они неустанно восхваляли Балкис и Антония и говорили о том, что если бы их избавители явились не утром, а к вечеру, то виноградник представлял бы собой весьма печальное зрелище.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
