Латтьенцо. — Это вместо истерики.
— Как скажете, — сказал синьор Латтьенцо и, спохватившись, схватил и смачно поцеловал руку Трой. Она бросила на Аллейна взгляд скромницы и удалилась.
Аллейн, и сам начавший чувствовать себя британцем, сказал, что рад приходу синьора Латтьенцо.
— Я кое о чем хотел вас спросить, — сказал он, — но со всеми этими тревогами и передвижениями по дому у меня так и не дошли до этого руки.
— Меня? Ну конечно! Все что угодно! Хотя я не думаю, что могу сообщить вам какие-то потрясающие новости, — сказал синьор Латтьенцо. Он сел в самое удобное кресло и, похоже, расслабился. — Ну вот, — сказал он, — я уже чувствую себя лучше, — и он достал портсигар.
— Речь о происхождении мадам Соммиты.
— Вот как?
— Она была вашей ученицей около трех лет до своего дебюта?
— Так и есть.
— Полагаю, вам было известно ее настоящее имя?
— Естественно. Пепитоне.
— Возможно, это вы помогли ей выбрать артистический псевдоним? Ведь Соммита практически означает «вершина»[63], так?
— Не я его выбрал. Мне этот псевдоним казался несколько экстравагантным. Она так не считала и настояла на своем. Можно сказать, что это было вполне оправданно.
— И правда можно. Но наверное, можно также сказать, что этот выбор был скорее вопросом точности, а не вкуса.
Синьор Латтьенцо тихонько захлопал в ладоши.
— Именно так и обстояло дело, — поаплодировал он.
— Маэстро, — сказал Аллейн, — я очень невежественен в этих вопросах, но я могу себе представить, что взаимоотношения между учителем и учеником бывают — или, по крайней мере, могут быть — очень близкими, очень интимными.
— Мой дорогой Аллейн, если вы намекаете…
— Нет, не намекаю. Даже не думал. Бывают близкие взаимоотношения, не окрашенные романтикой.
— Конечно. И позвольте заметить, что со стороны учителя было бы величайшей ошибкой позволить себе подобную привязанность к ученице. А кроме всего прочего, — с чувством прибавил он, — когда дама обладает темпераментом дикой кошки и аппетитом гиены, это было бы чистым безумием.
— Но все равно я предполагаю, что некая стерильная близость все же существует, не так ли?
Синьор Латтьенцо разразился довольно визгливым смехом.
— Стерильная близость, — повторил он. — Вы мастер подбирать mot juste, мой дорогой мистер Аллейн. Одно удовольствие проходить у вас допрос с пристрастием.
— Ну тогда скажите: слышали вы от нее что-нибудь о семейной вражде — о чем-то вроде вендетты между семейством Пепитоне и еще одним сицилийским кланом — Росси?
Синьор Латтьенцо не спеша достал сигарету и закурил. Он не смотрел на Аллейна.
— Я не интересуюсь подобными делами, — ответил он.
— Уверен, что нет; а она интересовалась?
— Можно сначала задать вам вопрос? Вы подозреваете, что это чудовищное преступление восходит к вражде между Пепитоне и Росси? Я думаю, что вы считаете именно так, иначе вы не поднимали бы эту тему.
— Что касается этого, — сказал Аллейн, — то тут вопрос лишь в том, чтобы приложить все усилия и не упустить никакие детали, пусть даже маловероятные. Мне сказали, что сама мадам Соммита боялась некоей угрожающей ей опасности и что она подозревала Филина в том, что он — агент или даже член семьи Росси. Мне незачем говорить вам, что Филин — это Марко. Мистер Реес наверняка уже сообщил вам об этом.
— Да. Но… вы думаете…
— Нет. У него очень надежное алиби.
— А!
— Я подумал, может быть, она доверила свои страхи вам?
— Вы, конечно, знаете о традиции omertà. Ее без зазрения совести, хоть и ошибочно, изображают в популярных книгах о мафиозных структурах. Я ожидал, что ей известно о предполагаемых связях ее отца с мафиозными элементами, хотя ее и постарались удалить из этой среды. Я удивлен, что она говорила о семействе Росси. Но не с добрым Монти, я уверен.
— Ничего конкретного. Но похоже, даже в общении с ним она то и дело упоминала, пусть и весьма туманно, о зловещих намерениях, стоящих за деятельностью Филина.
— Но помимо этого…
Синьор Латтьенцо внезапно умолк и очень пристально посмотрел на Аллейна.
— Она рассказала этому несчастному юноше? Так? Вижу, что так. Зачем?
— Кажется, она использовала это в качестве оружия, когда поняла, что он пытается от нее сбежать.
— А! В это можно поверить. Чтобы надавить на жалость. В это я могу поверить. Эмоциональный шантаж.
Синьор Латтьенцо встал и принялся беспокойно ходить по комнате. Он взглянул на залитый солнцем пейзаж за окном, сунул пухлые руки в карманы брюк, вынул, осмотрел их, словно за эту секунду они могли измениться; наконец он подошел к Аллейну и остановился.
— Я должен вам кое-что сказать.
— Хорошо.
— Вы, очевидно, знакомы с делом Росси.
— Не то чтобы знаком, нет. Но я действительно кое-что о нем помню.
Аллейн ни за что бы не подумал, что синьор Латтьенцо когда-либо продемонстрирует хоть малейшую степень смущения или потерю savoir-faire[64], но, похоже, сейчас произошло именно это. Он вставил в глаз монокль, посмотрел на что-то далекое справа от левого уха Аллейна и быстро заговорил высоким и резким голосом.
— У меня есть брат, — объявил он. — Альфредо Латтьенцо. Он Avvocato, выдающий адвокат, и в ходе исполнения своих профессиональных обязанностей он появлялся в некоторых делах, в которых был — э-мм — мафиозный элемент. Во время процесса над Росси, который, как вы знаете, стал в США cause célebre[65], он следил за этим делом по поручению представителя семьи Пепитоне. Кстати, именно через него Изабелла стала моей ученицей. Но это неважно. Его никогда не просили принять в этом более активное участие, но он все же… м-м… он все же узнал… м-м… как вы сказали бы, из надежного источника, об истоках и о дальнейшей истории вражды между двумя домами.
Он сделал паузу. Аллейн подумал, что было бы уместно сказать: странным образом вы меня заинтересовали. Пожалуйста, продолжайте ваш в высшей степени увлекательный рассказ. Однако он промолчал, и синьор Латтьенцо продолжил:
— Истоки, — повторил он. — То событие, которое и запустило всю эту до абсурда страшную вражду. Я всегда считал, что в этой семье должна быть корсиканская кровь. Мой дорогой Аллейн, я вот-вот подорву доверие моего брата, а доверие такого рода не подрывают.
— Думаю, я могу вас уверить, что не стану раскрывать источник, что бы вы мне ни рассказали.
— В конце концов, вам это может не показаться таким поразительным, каким кажется мне. Дело вот в чем. Событием, положившим начало вражде много, много лет назад, было убийство девушки из семьи Пепитоне ее женихом Росси. Он обнаружил адресованное ей страстное и откровенное письмо от любовника. Он заколол ее кинжалом в
