он притянул к изголовью кровати, ноги оставил свободными. И, как венец бесчестья, заткнул рот тканью, плотной и горькой от пыли.
Всё это — последствия моего бунта. Когда он вломился в мою камеру после того, как оставил нас без еды и воды на вечность, во мне что-то сорвалось. Это было похоже на истерики моей матери — бессильные, отчаянные. Я кричала, что он больной ублюдок, что он ненормальный, что его нельзя любить. Сначала он замер, ошеломлённый, а я, опьянённая этой крохой власти, била его по груди, выкрикивала, что он — болезнь, гниющая изнутри.
Удар был стремительным, точным. Сознание погасло, как перегоревшая лампочка.
Очнулась я вот так. Связанной. И в памяти всплыла дубинка, холодная на ощупь ударов. От ужаса я обмочилась. Стыд был едким, как кислота.
«Что это?» — его рык обжёг тишину. А потом, тише: «Я спросил, красивая ли она.»
Мэйси. Он говорил о Мэйси.
Я кивнула, давясь тканью. «Д-да.»
«Красивее тебя, да?»
«Да,» — прошептала я, чувствуя, как сопли и слёзы смешиваются на лице под повязкой.
«Но она такая грязная,» — констатировал он, и от этого слова по коже побежали мурашки.
«Очень грязная,» — тут же, тоненьким голоском, поддакнула Мэйси.
«Может, я её почищу? — её голос стал хныкающим. — Я хочу вернуться в свою спальню.»
Спальню?
«Почему, Долли?» — в его тёмном голосе плескалась странная, извращённая нежность.
«Её комната грязная и страшная.»
«Слышишь, грязная куколка? — его ладонь, тёплая и широкая, легла на моё обнажённое бедро. — Ей не нравится твоя комната.»
Это не комнаты! Это клетки!
«Пожалуйста, Бенджамин,» — взмолилась Мэйси.
Он рассмеялся — коротко, беззвучно. «Пока нет, Долли. Скажи сестре, почему твоя комната лучше.»
И Мэйси, с неприличной гордостью в голосе, начала перечислять: розовые стены, красивые куклы на полках, покрывало… «Покрывало принадлежало моей сестре, Бетани, — вмешался он, его большой палец начал медленно водить по внутренней стороне моего бедра. — Но мама никогда не позволяла ей им пользоваться. Бетани была очень красивой. Как Джейд.»
Я замерла. Он редко говорил о «до».
«А я… красивая, как они?» — в голосе Мэйси прозвучала такая щемящая, детская надежда, что сердце сжалось.
«Нет, Долли, — его ответ был холодным, как скальпель. — Этот шрам уродлив. Жаль, но ты не такая. И это твоя вина. Зато ты усвоила урок. А твоя сестра — отказывается. Поэтому ей нужно больше… наказаний.»
Она всхлипнула. «Я думаю… это она сейчас уродливая. И грязная. Она воняет.»
Её слова, полные заученного презрения, пронзили меня острее любого его удара. Мэйси.
«Возьми свои слова назад,» — отчитал он её, как строгий родитель.
«Прости. Я не хотела, Джейд,» — её хныканье добило меня окончательно.
«Это НЕ её имя! — его рык заставил вздрогнуть нас обеих. — Сиди в углу, Долли. Вы обе были непослушными. Будете наказаны.»
Я услышала её шаркающие шаги, приглушённые всхлипы. Он их проигнорировал. Всё его внимание вернулось ко мне.
«Грязная маленькая куколка, — он водил пальцами всё выше, к самой запретной черте. — Это её имя. Она грязная. Да?»
Я замотала головой, пытаясь крикнуть «НЕТ!» сквозь тряпку.
«Правда? А если я потрогаю тебя здесь, — его большой палец упёрся в клитор, заставив всё тело дёрнуться от шока, — где ты вся в своей собственной моче… Тебе не понравится?»
В его жестокости была система. В его редкой «нежности» — самое страшное извращение. Я не знала, как на это реагировать. Тело отзывалось на прикосновение — предательски, против моей воли.
«Слушай, Долли,» — сказал он, начав ритмично массировать эту точку. Я забилась, пытаясь вырваться, но это было бесполезно. Это не было наслаждением. Это была демонстрация абсолютной власти. Он знал, как заставить моё же тело, мои же нервы стать союзниками в моём же уничтожении. Ты начинаешь ненавидеть саму себя. Ту, что живёт в этом предающем тебя теле. И постепенно та, настоящая, уходит вглубь, оставляя лишь пустую оболочку.
«Слушай свою сестру, Долли. Она говорит, что ненавидит меня. Но врёт. Её тело показывает, как сильно она меня любит.»
Я ненавижу тебя. Я повторяла это как мантру, сквозь ткань, сквозь стук крови в висках. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.
«Смотри, какая она сейчас красивая.» Он грубо раздвинул мои ноги, упёрся локтями в бёдра, не давая сомкнуть их. «Она любит меня. Смотри, как её киска пульсирует, умоляя о моей любви.»
Желчь подкатила к горлу. Я чуть не вырвала, едва не захлебнувшись в собственной блевотине.
«А ты… любишь меня?» — тихо спросила Мэйси.
Мир рухнул окончательно. Он не просто пытал нас по отдельности. Он сводил нас вместе в этом аду, делая соучастницами.
«Ты ведь этого хочешь, да?» — просто сказал он.
НЕТ! — мой немой крик растворился в ткани. Горячие слёзы насквозь пропитали повязку на глазах.
«Да…» — прошептала Мэйси.
Что-то во мне сломалось. Не тело. То, что глубже.
«Однажды, возможно, — сказал Бенни, его пальцы впились в мою плоть так, что боль пронзила таз, — если моя грязная куколка меня сильно разозлит. Но я — не извращенец, милая Долли, несмотря на ложь твоей сестры.»
Потом его язык заменил палец. Горячий, влажный, неумолимый. Он знал каждую точку, каждый нерв. Я сопротивлялась из последних сил, пытаясь отключиться, уйти в небытие. Но тело — предатель. Нервные окончания вспыхивали, против воли, против разума, увлекая меня на гребень волны, которую я ненавидела больше всего на свете.
Он сосал мой клитор, и я вздрогнула в последней, тщетной попытке сопротивления. Контроль рухнул. Волна накрыла с такой силой, что я закричала — не от боли, а от невыносимого, постыдного удовольствия. Крик превратился в стон — без моего согласия, против всей моей воли.
В этот миг Бенни из мучителя превратился… в утешителя. Дарителя того, в чём отказывалось себе моё измученное сознание. Всего на мгновение. Но этого было достаточно.
И в этом миге животного, физического освобождения я возненавидела его сильнее, чем когда-либо. Сильнее, чем от ударов, чем от голода, чем от страха.
Эта ненависть стала холодным, стальным стержнем внутри.
Я выберусь отсюда. Или умру, пытаясь это сделать.
Глава восемнадцатая
«Гоночный красный»
«Проснись.» Тёплое дыхание Диллона коснулось уха. «Я приготовил твоё платье.»
Я давно не спала, просто лежала с открытыми глазами, чувствуя тяжесть его руки на талии. Вчера он принёс меня сюда, и мы застыли так — в тихом, прочном объятии, которое было единственным якорем в этом шторме.
Механически сбросив одеяло, я пошла в душ. В зеркале мелькнуло бледное, отчуждённое лицо.
