настоящие. Её глаза не тускнеют, не растворяются в воздухе. Не в этот раз. Пока нет.
Я, должно быть, всё ещё сплю. Это обязано быть сном.
«Мэйси,» — снова шепчу я, и её запах — цветочный, но с горьковатой, острой нотой — заполняет ноздри.
Бум. Бум. Бум.
Сердце, или что-то иное, отбивает ритм.
На этот раз она задержится дольше. Она такая яркая, почти слепящая.
«Мэйси.»
Бум.
Она тянется ко мне. Её рука — кремовая кожа, но на ней… засохшая, тёмная полоска крови.
Бум.
Знакомый ужас вползает в привычную колею сна. В моих кошмарах она всегда истекает кровью.
«Прости, что бросила тебя,» — вырывается у меня, как вырывается каждый раз в этих снах. Говорю то, чего не могу сказать наяву.
«Тише,» — её голос — шелест шёлка по лезвию. «Скоро всё закончится.»
«Я убила их… Наших родителей. Они умерли из-за меня.» Рыдания душат горло.
Бум.
«Папа был так занят… учил нас распознавать монстров,» — её шёпот становится холодным, отстранённым. «Не заметил, когда один из них оказался прямо перед ним.»
Она снова тянется ко мне. И я, как лунатик, протягиваю в ответ ладонь. Жду прикосновения её пальцев.
Но вместо этого она кладёт мне в руку что-то. Холодное. Влажное. Липкое.
Бум.
Я опускаю взгляд. И воздух застывает в лёгких. Крик, острый как осколок, впивается в горло, но не может вырваться.
В моей ладони лежат глаза моего отца. Нет. Нет.
Бум.
«Всё в порядке, грязная куколка,» — её голос звучит уже иначе. Глубже. Странно знакомо. «Скоро всё закончится.»
Нет. Это не она. Это никогда не была она.
Она поднимает другую руку. В ней — белый кружевной платок, испачканный в алом отпечатке её ладони. Запах, резкий, химический, совершенно чужой этому видению, бьёт в нос, перекрывая цветочные ноты.
И затем всё — её образ, комната, тяжесть в руке, ужас — обрушивается в бездонную, беззвучную пустоту
Глава двадцать первая
«Вожделение»
Диллон
Оставлять Джейд одну в квартире с каждым днём становится невыносимее. Я вижу, как трещины на ней расходятся. А мы топчемся на месте. Ноль зацепок. Чёртов ноль.
Адам Мэн — наша последняя ниточка. Всё, что он скажет, может стать ключом. Нужно найти этого ублюдка. Стереть с лица земли. Дать ей наконец выдохнуть. Моя девушка ненавидит Бенни… Бенджамина, как он там себя величает. А я ненавижу его особой, тихой ненавистью, которая копится в мышцах, сжимая кулаки. Когда доберусь до него, он будет платить. Кровью. Плотью. Костями.
В палате пахнет антисептиком и страхом. Адам похож на разбитую куклу, опутанную проводами и гипсом. Медсестра даёт две минуты. Я ценит каждую секунду.
«Детектив Скотт. Вы помните, где вас держали?»
«Нет». Его голос — хриплый шёпот, будто ржавая пила по дереву.
«А тот человек — он говорил что-нибудь? Называл место?»
Морщина боли на его лбу. «Нет. Мужчина…»
«Мужчина?»
«Женщина», — выдыхает он, и в глазах мелькает паника.
«Женщина привезла вас. Я про того, кто вас сбил.»
«Женщина… ударила… меня». Каждое слово даётся ему усилием.
Женщина. За рулём грузовика. Держала его. Он пытался свалить её. «Она чёртова сумасшедшая», — хрипит он перед тем, как его накрывает кашель.
Я вылетаю из палаты. Мозг отказывается верить. Нужно увидеть. Бадди, знакомый службист, по моей просьбе выводит на экраны запись с камер в ночь поступления Адама. Сердце колотится так, будто хочет вырваться через рёбра.
И вот она. Женщина. Поднимает лицо к камере. Похожа… Похожа на Джейд. Но не она.
«Увеличь».
Экран приближает детали. Шрам вдоль носа. Чёткий, неоспоримый. Мэйси Филлипс.
Мир сужается до точки. Звоню Джейд. Голосовая почта. Ещё раз. Снова.
«Детка, пожалуйста, будь дома…» — шепчу в трубку уже на бегу. «Я еду. Люблю тебя.»
Машина. Дорога. Мысли путаются, оставляя только животный страх. Литтлтона нет на посту. Дверь в её квартиру приоткрыта.
Нет. Нет, нет, нет.
Пистолет в руке. Тишина в квартире гулкая, зловещая. В голове проносятся все слова, что я не сказал. Что не успел. Она не знает. Не знает, что она для меня всё. Что я её люблю. Что это не просто страсть или долг. А я солгал. Обещал защитить. И допустил, чтобы до неё добрались.
Спальня. Смятая простыня. Пятно крови на полу.
В глазах темнеет. В горле ком. Впервые со смерти Лэни чувствую, как предательская влага застилает взгляд.
Из коридора — крики. Женщина у соседней двери давится истерикой. «Она мертва!»
Ноги тяжелые, будто в воде. Шаг. Ещё. Вхожу.
Запах крови ударяет в нос. И… облегчение. Резкое, гнетущее, стыдное облегчение.
Это не она.
Голова в аквариуме, разбитая жизнь терапевта — ужасно. Но это не моя девушка.
Значит, они её взяли.
Бенджамин. И… Мэйси.
Всё внутри сжимается в холодный, стальной узел. Страх отступает. Остаётся только ясность.
Они забрали её. И я верну её. Обеими руками вырву из этой тьмы.
Глава двадцать вторая
«Огненный прорыв»
Джейд
Сознание возвращается через боль. Оно плывёт из густого, липкого мрака, таща за собой тело — одно сплошное, пульсирующее напоминание о жестокости. В ноздрях жжёт едкий, химический запах. То ли хлорка, то ли что-то горькое, лекарственное. Я пытаюсь открыть глаза. Ресницы слиплись. Веки тяжёлые, как свинцовые ставни.
Я делаю это. Снова. И ещё раз.
Свет. Резкий, но тусклый. Он режет размытое зрение, заставляя слёзы выступить на глазах. Память накатывает обрывками — окровавленная ладонь во сне, глаза отца в руке… кошмар.
Я смотрю на свою руку. Настоящую.
На ней запёкшаяся, бурая полоска. Не сон. Удар.
Я сажусь. Мир качнулся, закружился в вихре тошноты и головокружения. Я в оцепенении. Словно мозг отказывается обрабатывать то, что видят глаза.
Стены проступают из тумана. Серые. Голые. Знакомые до дрожи. Каждая трещинка в штукатурке, каждый скол на цементном полу — они выжжены в памяти.
Лёгкие сжались, перестав пропускать воздух. Я опускаю взгляд.
Я голая. Холодный воздух касается кожи, и каждый мурашек — это крик. Удар.
Звон!
Знакомый, металлический, пронзительный. Тот самый, что будил меня среди ночи годами. Я вскакиваю с узкой, жёсткой койки, пружинящей под коленями. Нет. Нет. Это не может быть.
Дверь с тяжёлым, глухим стуком захлопывается где-то снаружи. Засов с грохотом заскакивает на место. Щелчок.
Звук финальной скобки. Конец предложения. Удар. Удар.
И тогда, сквозь маленькую, зарешеченную щель в двери, на меня смотрят Они. Не глаза. Глубокие, тёмные колодцы, в которых утонуло солнце. Бездны, вобравшие в
