Браво, мадам!
Но в конце оказалось, что герцогиня не выдержала того риторического уровня, который избрала для себя. Она не смогла удержаться, чтобы не закончить заурядно грубым и банальным образом.
— А теперь иди! — прошипела она. — Ты мне надоела!
Глава 5
Мари-Лор, пошатываясь, вышла из кабинета и прошла через спальню. Шаги девушки были настолько неуверенными, что у выхода из апартаментов герцогини она натолкнулась на герцога и чуть не сбила его с ног. Потом она пожалела, что не толкнула Юбера так, чтобы он шлепнулся на свой толстый зад.
Герцог возвращался с охоты. От него пахло дичью и кровью, пара скулящих, тяжело дышавших собак с колокольчиками на ошейниках жались к его грязным сапогам. Мари-Лор пробормотала извинения, чуть присела, чувствуя взгляд его маленьких глаз на своей груди, губах и на горле, где билась голубая жилка.
На мгновение Юбер, казалось, растерялся, как ребенок, который заставлял себя хорошо вести, но не был уверен, что за свое поведение он получит обещанную награду. Затем, сообразив, что жена, должно быть, только что поговорила с судомойкой, он радостно улыбнулся неожиданно хищной улыбкой.
— Значит, все устроилось, — сказал он. Его открытый слюнявый рот и красные губы влажно блестели.
Герцог протянул руку, чтобы схватить Мари-Лор, но она присела в глубоком реверансе и наклонила голову к его руке, собираясь поцеловать ее. Этот жест озадачил его, хотя и доставил удовольствие. Девушка поняла: ему приятно, что хотя бы иногда к нему проявляют уважение.
Одна из гончих сунула любопытный нос Мари-Лор под юбку. Как ей хотелось отшвырнуть ногой грязное животное, но она заставила себя не обращать внимания на мокрый нос собаки, обнюхивающей ее, и продолжала прижиматься губами к пухлой, украшенной кольцами руке герцога. Накрахмаленные манжеты не скрывали его грязных ногтей.
Подавляя приступ тошноты, Мари-Лор подняла на Юбера глаза. Он хихикал от удовольствия, глядя на ее набухшие груди, уже не помещавшиеся под узким платьем. «Еще немного, — подумала девушка, — и на меня потечет его слюна».
Одна из собак ревниво заскулила. Мари-Лор почувствовала, как у нее сжимается горло, как будто кто-то затягивает кожаный ошейник на шее. Что вполне соответствует ее положению, поскольку герцог явно не собирается обращаться с ней как с существом, обладающим собственной волей и умом. Ему гораздо удобнее иметь дело с бессловесными животными. Как это герцогиня назвала ее? А, «покорная дойная коровка, послушная ему как собака».
Мари-Лор показалось, что она сейчас задохнется. Однако, подняв голову, смогла заговорить достаточно спокойно:
— Но вы должны извинить меня, месье герцог, боюсь, у меня кружится голова от… от радости и от… той чести, от моего нового положения, и я должна…
Она лепетала о том, как в ее положении она часто подвержена приступам тошноты, особенно когда испытывает такое сильное волнение, как сейчас. К счастью, Юбер отпустил ее, бормоча что-то о том, как она должна заботиться о себе, ибо в скором времени он будет намного чаще видеться с ней. О да — его глаза заблестели — очень часто!
Мари-Лор поспешила покинуть апартаменты герцогини и, убегая, подумала, что Юбер не так уж ей и противен. Скорее она его жалела, этого неуклюжего, печального, нелюбимого мальчика в теле толстого взрослого мужчины. «И это не ваша вина, месье герцог, — думала Мари-Лор, стараясь стереть ощущение его пухлой руки со своих губ. — Но если вы хотя бы на минуту вообразите, что я пожертвую своим ребенком или собой ради того, чтобы вознаградить вас за то пренебрежение, от которого вы страдали двадцать лет назад, то… мечтайте и дальше, месье герцог. Мечтайте или воображайте, насколько вам позволит ваш ум, отравленный алкоголем».
Мари-Лор жалела только о том, что у нее нет времени попрощаться с Луизой. Или с Робером, месье Коле и со всеми другими, кто пытался помочь ей.
Но она должна уйти сейчас же! Даже не имея в кармане ни единого су. Может быть, она сможет получить обратно задаток в деревне от родственниц Бертранды. А может быть, и нет.
Мари-Лор не знала, куда пойдет и что будет делать. Но она твердо знала, что никто не сможет запереть ее в домике с месье Юбером и его потребностями.
Она прошла через высокую входную дверь, пересекла двор, перешла подъемный мост и направилась прочь от замка. Прочь от своих тщательно продуманных планов и надежд.
Это оказалось так легко. Так просто уйти, когда не знаешь, куда идешь. Возникает какое-то восторженное ощущение свободы, когда ты в отчаянии.
Когда твой поступок вызван самым примитивным инстинктом самосохранения, остается только один выход — это уйти.
Мари-Лор хотелось оглянуться и в последний раз взглянуть на замок. Глупо, но, спускаясь по крутой извилистой дороге, она думала, сумеет ли отыскать окно спальни Жозефа. Нет, она не обернется и даже не станет об этом думать.
Идти было тяжело. Ее ноги вихлялись в деревянных башмаках на неровной каменистой дороге. День становился все более жарким. Болела спина. Хотелось пить.
Может быть, лучше идти помедленнее, сохранить силы на длинную дорогу к деревне. Но девушка боялась замедлить шаги — в любую минуту кто-нибудь мог обнаружить ее исчезновение и пуститься в погоню.
Ох! Она поскользнулась на прогнившем корне и подвернула лодыжку. Подождала, тяжело дыша застывшим горячим воздухом, надеясь, что боль утихнет. Так и случилось. Но ей надо быть осторожнее и внимательно смотреть себе под ноги. И еще она должна прислушиваться к звукам за спиной, не гонится ли за ней кто-нибудь. Скорее всего это будет Жак. «Если я услышу его, — сказала она, — то сойду с дороги и спрячусь в придорожных колючих кустах».
«Я не вернусь, — повторяла Мари-Лор. — Мы не вернемся, — поправила она себя. — Не правда ли, Софи — или Александр? Мы будем идти, пока не найдем безопасного места, где ты и родишься, в этом можешь целиком положиться на меня».
Дорога сделала поворот, и перед глазами Мари-Лор предстали поле лаванды, виноградник и вдалеке небольшое стадо овец. Слова старинной и хорошо знакомой колыбельной зазвучали у нее в голове. «Спи, дитя, спи… не надо плакать… ягненок не плачет в своей долине, в его глазах радость, в его глазах счастье…» На мгновение ее глаза обожгли горечь и страх, и она ускорила шаги.
Не только от этого выступили слезы, но и от пыли.
Мари-Лор услышала топот. Жак бежал за ней из замка. Откуда-то от подножия холма доносился стук колес тележки. Если она сумеет сопротивляться Жаку до тех пор, пока к месту, где она стоит, не доберется тележка, то, может быть, ей помогут.
Мари-Лор оглянулась в поисках укрытия. Но она оказалась на таком участке дороги, где по обе стороны поднимались лишь холмы. До ее слуха уже доносилось дыхание Жака, и она почти чувствовала, как ее хватает костлявая рука. Чуть не свалившись в канаву, Мари-Лор повернулась и сложила на груди руки.
