значит, не все потеряно. С этими мыслями Мари и въехала на бело-желтом железном коне во двор сонного спальника.
Пока Наталья вернется, решила Мари, можно приготовить ужин и разобрать вещи. Очень хотелось спать. День ее начался довольно рано, к тому же столько впечатлений и негативных эмоций он принес Мари, что хотелось поскорее лечь спать, чтобы отделить завесой сна прошлое, Петербург и Дмитрия Васильевича от ее насущного.
Мари быстро справилась с делами — квартира была ей знакома, иногда она навещала Натали в ее берлоге. Дожарив картошку, аппетитный аромат которой проник даже на лестничную клетку, Мари улеглась на диван в гостиной и ткнула кнопку на пульте, включая телевизор. Есть не хотелось, а вот поплакать — да. Но Мари мужественно держалась, убеждая себя в бессмысленности сего занятия. Мысленная жвачка крутилась, ей вторила реклама и бессмысленные телевизионные шоу, суть которых было невозможно уловить. Под эту болтовню, укрывшись уютным флисовым пледом, Мари и задремала.
Сквозь нестройный гомон голосов Мари отчетливо услышала любезный, но нетерпящий возражения голос матери и открыла глаза.
— Ты должна, детка! Ты слышишь меня? — Мари поняла, что лежит, уткнувшись лицом в подушку, влажную от слез.
Мари подтянулась и села на кровати. Она находилась в своей комнатке, небольшой, но такой любимой — с окном на двор, на котором было гораздо больше жизни, чем в самом доме. И неудивительно, там за пределами властной руки хозяйки слуги могли хотя бы выдохнуть. В отличие от нее, Мари.
— Вы требуете от меня невозможного, маменька! Вы же дали добро, вы согласились! — наверное, впервые за свою жизнь, робкая Мари позволила повысить голос, да на кого — на собственную мать!
Ханна Бориславовна отшатнулась от кровати, выпрямилась, показывая идеальную осанку и показная любезность слетела вмиг с ее озабоченного лица.
— Я приказываю тебе! Я отказала ему от дома, но разорвать помолвку можешь только ты! И ты сделаешь это! — Мадам Ренне перешла на зловещий шёпот и у Мари затряслись поджилки. Девушка слишком хорошо понимала, что он означает.
Нет, нет, так не могло быть на самом деле! Она не посмеет разрушить их будущий брак. Не имеет права разрушить ее счастье. Мари вскочила с кровати и уперлась взглядом в мать.
— Вы просто сами несчастны и желаете другим подобной участи, но я — не вы! А Дмитрий Васильевич — не папенька! — Слова звенели, поднимаясь к белому потолку, украшенному лепниной.
Лицо Ханны Бориславовны исказила гримаса боли и ненависти.
— Дрянная девчонка! Да как ты смеешь! — Хлесткая пощечина обожгла щеку Мари. Но девушка лишь рассмеялась.
— Вы можете избить меня! Можете сделать все, что угодно, но знайте одно — я не пойду на это!
— Это мы еще посмотрим. — Мать повела плечом, будто отмахнулась от назойливой мухи, посмотрела куда-то сквозь Мари и отдала указание. — Запереть ее! Оставить на одной воде!
Слуги оторопели на секунду и тут же поспешили исполнять указание.
— Undankbare!* — Выругалась Ханна Бориславовна, покидая комнату.
Мари в истерике хохотала. Она всегда знала, что одна на этом свете — никто не защитит ее, не убережет ни от злого слова, ни от жестокой участи. Никто раньше, теперь же у нее появилась надежда — князь Арсеньев. Он обязательно спасет ее, выручит, как герои из романтических саг, что так любила читать Мари.
Перед Мари со стуком закрылись белые двухстворчатые двери и ключ провернулся в замке. Её заперли. Но Мари очень нужно на улицу, куда-то туда, где решится их судьба, где она сможет остановить надвигающуюся на них беду.
Девушка дёрнула ручку двери, но тщетно — та накрепко закрыта. Бессилие и ярость охватили ее, и Мари, уже не соображая, пнула дверь маленькой туфелькой, а потом схватила с резного столика-консоли увесистую вазу из «металлического» английского стекла, что привез в подарок маменьке Леопольд из Англии, и, устремившись к окну, бросила драгоценную вещь в него.
Звон битого стекла и порыв ледяного ветра, что ворвался в комнату, охладил ее пыл. На секунду Мари стало страшно: стекло стоит очень дорого. Но потом накатило тягучее безразличие — ей теперь всё равно. И если её не выпустят, она переколотит все стекла в материнском доме. Ей очень, очень нужно попасть к Арсеньеву, остановить его, убедить, объяснить, что она не виновата, что она никогда не откажется от него по своей воле.
* * *
Undankbare!* — Неблагодарная (нем.)
Глава 48
Уговоры
Мари проснулась в слезах. Кто-то ковырялся ключом в замочной скважине и в ее, ещё не отошедшей ото сна голове мелькнула надежда, что её отпирают по указу матери, потому что та сжалилась над бедною Мари. Но потом до сознания девушки дошло, где она находится, и Мари поняла, что это снова был лишь сон.
С тревогой она осознала, что с возвращением из Петербурга домой ничего не закончилось. Сны о прошлом не отпускали Мари, независимо от того, присутствовал Арсеньев в ее жизни или нет.
В квартиру наконец отперев дверь, ввалилась уставшая Наталья, которая втащила вслед за собой огромный чемодан для косметики и грима. Не успев разуться, она заглянула вглубь квартиры и увидев Мари, замершей посреди гостиной.
— Фух, добралась кое-как. Мань, а ты чего в темноте сидишь? — Задала резонный вопрос подруге, увидев ту сидящей на диване и уставившейся в одну точку.
Мари стряхнула с себя остатки наваждения.
— Да так, сон приснился. — Ответила.
Она все еще приходила в себя, переваривая увиденное. Как же реалистичные они были, эти сны! Как трудно потом отделаться от ощущения, что это было на самом деле.
Наталья разулась и прямо в куртке прошла в комнату.
— Опять о прошлом? — Строго спросила гримерша и Мари не оставалось ничего, как кивнуть.
— Я там похозяйничала у тебя на кухне, — попыталась перевести тему Мари. — Мне так картошки захотелось, нажарила. Мать её терпеть не может. А я люблю. Правда, я еще не ела, тебя ждала.
Наталья, бросив внимательный взгляд на девушку, осуждающие покачала головой:
— Мари, ты ужасно выглядишь. Не думала я, что можно так измениться за каких-то две недели. Глаза ввалились, похудела. Ты вообще спишь ночами?
— Плохо. — Уклончиво ответила Мари и пошла на кухню. Наталья последовала за ней.
— Знаешь, что? Ты от меня не убегай, Маша! Я же волнуюсь за тебя и хочу добра.
— Все говорят, что хотят добра, а получается наоборот. Мать, вон, тоже так говорит.
— Ну, — возмутилась Наталья. — Я тебе не Юлианна Борисовна. Я реально за тебя переживаю.
— Я знаю. Ты есть-то будешь? —
