ни в жизни. Шрихари завидовал этому юноше, смутно сознавая, что его собственную жизнь и жизнь ему подобных можно уложить в две фразы: «Что ты там, сверчок?» — «Знаю свой шесток!» Даже их свершения и победы мелки, ничтожны. Жену и детей прокормить с трудом удается.
Еще на экзамене по телугу Шрихари обратил внимание на двух юношей. Один из них, тощий как жердь, писал с лихорадочной быстротой, непрестанно поглядывая на свои ручные часы, которые лежали перед ним на столе. Когда время истекло и все сдали свои работы, он продолжал писать, не поднимая головы, пока к нему не подошел преподаватель. Очевидно, если бы экзамен длился шесть часов вместо трех, ему все равно не хватило бы времени. Рядом с ним сидел лохматый парень, казалось, что волосы его никогда не знали гребенки. Вид у него был какой-то сонный, и он все время зевал. Получив задание, он полчаса смотрел на него мутным взором; потом, наконец, достал из кармана ручку и, надписав на чистом листе свое имя, начал рисовать вокруг него цветы и лианы. Еще через полчаса, когда прозвенел второй звонок, он положил перо на стол и долго зевал. За третий получасовой период он нехотя написал несколько строк, а после третьего звонка быстро спрятал перо в карман, отдал листок удивленному преподавателю и вышел.
Один юноша на экзамене по телугу долго пытался вытащить из носового платка шпаргалку. Другой шепотом спрашивал соседа о правилах просодии, но оба были приведены к порядку бдительным молодым преподавателем.
В общем, на экзаменах была удивительно разношерстная публика, и многие вели себя довольно странно. Вот сейчас сидевший на скамье прямо перед Шрихари юноша через каждые пять минут вскакивал и кидался к преподавателю с воплем: «Бумаги, пожалуйста, сэр!» Полученные листы он исписывал кривыми строчками — каждая цифра крупнее грецкого ореха, и снова устремлялся за бумагой. Рядом с этим «пожирателем бумаги» сидел Рави — тот мальчик, с которым Шрихари Рао готовился к экзамену по математике. Он писал работу красивым почерком, спокойно и уверенно.
Преподаватели то ходили между рядами, то сидели за столом, о чем-то шепотом переговариваясь. Солнечные лучи отражались от блестящих металлических лопастей вентиляторов, подвешенных под потолком, солнечные зайчики прыгали между партами. За окном росло большое дерево, и какая-то шустрая птичка то и дело влетала в экзаменационный зал и вылетала обратно. Только шуршание ее крыльев, шелестение бумаги, скрип перьев и время от времени звук шагов преподавателей нарушали тишину экзаменационного зала.
2
Прозвенел звонок, возвещающий, что второй получасовой период истек.
Шрихари положил ручку на стол и вытер носовым платком лицо. Он потерял всякую надежду что-нибудь написать. Задания по алгебре и геометрии он сразу отложил в сторону, собираясь сначала решить примеры по арифметике. Шрихари пытался вспомнить, что ему вчера объяснял Рави. Однако и в задании по арифметике все казалось ему непонятным, незнакомым. Он решил только один пример, но где-то допустил ошибку, и ответ не сходился. Тогда Шрихари стал бессмысленно перебирать листочки с заданием по алгебре. Прошло еще полчаса, опять прозвенел звонок, а Шрихари успел решить один арифметический пример, да и то неправильно. Ему стало ясно, что надо встать и уйти, но он продолжал сидеть в каком-то оцепенении, разглядывая сидящих в экзаменационном зале и мысленно разделяя их на группы. Четыре девушки… двадцать мужчин… Из них шестеро в шортах, четверо в дхоти, включая его самого, — остальные в брюках… Восемь человек в очках, даже мальчик лет четырнадцати, сидящий в углу. Если в таком возрасте уже носит очки, то, ставши взрослым, только в бинокль сможет видеть окружающий мир… По цвету кожи тоже можно разделить на группы… Самый светлокожий — сын землевладельца, а самый темнокожий — вон тот, на задней скамье у окна… Черный, как ворон, как уголь, как черные чернила, как ночь накануне новолуния… Великий Брахма, наверно, создав его таким, сам удивился и сказал: «Тебя бы прямо в ад, а не на землю!»
Разделив экзаменующихся на группы, Шрихари нашел себе другое занятие: минут пять он следил за красивыми цветными бликами, которые отбрасывал на стену вспыхивающий в лучах солнца крупный изумруд в перстне сына землевладельца. Потом на него напала мучительная зевота. Подавив ее, он стал сворачивать носовой платок в виде мышонка, но это ему не удалось, зато бумажная лодочка получилась отлично. И снова Шрихари застыл, не двигаясь, уставившись в потолок. Сердце ныло, как больной зуб. Ничего не смог написать… ничего… совсем ничего… Ну, и что же? За тридцать шесть лет мало ли что пришлось вынести, не будет он расстраиваться из-за такого пустяка. Сколько неудач было в жизни!.. Никогда ему не везло, ничего не удавалось добиться… Он всегда проигрывал в этой игре, называемой жизнью. И на этот раз тоже! Видно, так ему и суждено жить — на жалованье семьдесят рупий, со старой матерью, сварливой женой и четырьмя детьми, трое из которых — дочери, а их надо выдавать замуж с приданым. Прекрасные мечты юности не сбылись, идеалы попраны, надежды оказались тщетными — искалеченная, неудавшаяся жизнь.
Отца Шрихари Рао звали Висванатха Састри. Его первая жена умерла через несколько месяцев после свадьбы. Муж так горячо ее любил, что не захотел жениться снова, вызвал к себе старшую сестру — вдову, которая стала вести его хозяйство. Единственным утешением для Висванатхи Састри была музыка. С детства он прекрасно играл на ви́не. Науки ему не давались, и музыка стала и его любимым занятием, и профессией — он давал уроки игры на вине девочкам и играл на концертах в богатых домах. После смерти жены он некоторое время совсем не выходил из дому — ни на уроки, ни на музыкальные вечера. Постепенно его скорбь развеялась, и он отказался от добровольного затворничества. Тут-то сестра начала уговаривать вдовца снова жениться. «Ты что, хочешь, чтобы наш род прекратился?» — упрекала она брата. Висванатха Састри не протестовал, и сестра подыскала ему невесту из хорошей семьи. Через два года у них родилась дочь, еще через два года — сын, Шрихари Рао. Несколько лет семья жила хорошо, в достатке.
Когда отец заболел туберкулезом легких, Шрихари было лет семь. Жилось ему в то время легко и беззаботно. Школа находилась в четырех милях от их деревни, в небольшом городке. Шрихари вставал рано утром, завтракал холодным
