с трудом передвигая опутанные ремнями ноги. Два индейца сопровождали меня сзади. Так спускались мы все ниже с террасы на террасу пирамидообразного пуэбло. И на всех его уступах толпились женщины и дети, они с любопытством рассматривали меня, и многие из них отправлялись за нами следом. Когда мы спустились вниз, вокруг нас собралась уже большая толпа, жаждавшая ужасного зрелища.
Пуэбло было расположено в узком боковом ущелье, которое тут же, недалеко, выходило в широкую долину реки Пекос. Меня повели туда.
Пекос – довольно мелководная река, особенно летом и осенью, но в ней есть и глубокие места даже в самое жаркое время года. Ее берега в окрестностях поросли обильной растительностью, имеются богатые пастбища, привлекающие индейцев. Мы вышли как раз к такому месту на берегу Пекоса. По обе стороны речной долины возвышался лес, а перед ним тянулись зеленые полосы лугов. Прямо перед нами, по обеим сторонам реки, лес расступался, а в месте слияния ущелья и долины у самой воды простиралась песчаная полоса, шириною приблизительно в пятьсот шагов. Точно такая же полоса виднелась и на противоположном берегу, так что получалась как бы светлая черта, наискось пересекавшая зеленую долину Рио-Пекос. На этой песчаной косе не было видно никакой растительности, за исключением громадного кедра[30], возвышавшегося на другом берегу. Это дерево стояло на значительном расстоянии от воды и, согласно решению Инчу-Чуны, должно было сыграть главную роль в событиях рокового дня.
На этом берегу реки царило оживление. Я заметил нашу запряженную волами повозку, также захваченную апачами. По ту сторону песчаной полосы паслись лошади, которых привели кайова для обмена на пленных. Недалеко были разбиты палатки и выставлено всевозможное оружие – также для обмена. Между палатками расхаживал сам Инчу-Чуна со своими воинами, которые оценивали все эти предметы. Тангуа также был с ними, причем он и его воины свободно расхаживали по чужому стойбищу. Бросив взгляд на пеструю толпу фантастически одетых краснокожих, я определил число апачей примерно в шестьсот человек.
Заметив наше приближение, они образовали широкий полукруг около повозки, к которой меня подвели. Воины кайова также присоединились к толпе зрителей. Вблизи повозки я увидел Хокенса, Стоуна и Паркера, привязанных к столбам, крепко вбитым в землю. Меня тотчас же прикрутили к такому же, четвертому. Эти столбы пыток, у которых нам предстояло погибнуть мучительной смертью, были поставлены в ряд на таком расстоянии друг от друга, что мы могли свободно переговариваться. Рядом со мной находился Сэм, далее – Стоун и наконец – Паркер. Тут же, поблизости, лежали связки сухого хвороста. Похоже, после всевозможных мучений нас предполагали сжечь на костре.
Судя по виду моих товарищей, им неплохо жилось в плену, но настроение и у них было не из веселых.
– А вот и вы, дорогой мой сэр! – ворчливо приветствовал меня Сэм. – Ждет нас нечто весьма неприятное, должен вам сказать. Смерть очень вредна для тела, да так, что иногда это тело не выдерживает. Кажется, нас собираются еще поджарить, конечно же на медленном огне, если не ошибаюсь! Что скажете?
– У вас осталась надежда на спасение, Сэм?
– Хм, три недели напрягал мозги, но ничего путного в голову не пришло. Нас держали в темной каменной норе, к тому же связанными. А вокруг охрана. Куда тут убежишь? А вам как жилось?
– Отлично!
– Охотно верю, заметно по вашей физии. Откормили вас, как «мартинского гуся»[31]. Как ваша рана?
– Терпимо. Разговаривать могу, как слышите. Опухоль во рту тоже скоро пройдет.
– Пройдет, пройдет, и следа не останется, как, впрочем, и от нас – разве что пепел. Надеяться нам не на что, но у меня такое чувство, будто последний день еще не настал. У меня какое-то странное ощущение, что краснокожие нам сегодня не опасны.
– Что ж, вполне возможно. Я не потерял надежду и даже готов держать пари, что сегодня вечером мы будем свободны!
– Только гринхорн может нести такую чушь! Буду благодарить Бога, если вообще доживу до вечера!
– Дорогой Сэм! Неужели вы до сих пор не убедились, что я не такой уж гринхорн?
– Вы говорите загадками… Что-то придумали?
– Конечно.
– Когда?
– Вечером того дня, когда сбежали Виннету и его отец.
– Ну, значит, сейчас вашей выдумке грош цена, не могли же вы тогда предвидеть наше столь приятное обслуживание у апачей. Так что́ вы имеете в виду?
– Прядь волос.
– Прядь волос? – удивился Сэм. – С вами все в порядке? Нет, вы, похоже, еще не поправились!
– Все в норме.
– При чем тогда прядь волос? Драгоценная прядь вашей возлюбленной, которую сейчас, под угрозой смерти, вы пожертвуете апачам?
– Это волосы мужчины, Сэм.
Бросив на меня взгляд, полный сострадания, старик покачал головой и сказал:
– Сдается мне, у вас не все дома. Не иначе осложнение после болезни. Значит, прядь, если не ошибаюсь, находится на вашей голове, а не в кармане? Но я все равно не понимаю, как она спасет нас!
– Зато я понимаю, этого достаточно. Слушайте внимательно, еще до начала пыток меня отвяжут от проклятого столба.
– Для чего, собственно?
– Мне придется плыть.
– Куда? – Сэм смотрел на меня, как психиатр на пациента. – Да кто вам это сказал?
– Виннету.
– И когда ваш заплыв?
– Прямо сейчас.
– Великолепно! Раз Виннету это сказал, значит вам действительно дадут возможность бороться за жизнь. Проблеск надежды среди туч и для нас. Может, еще не все потеряно?
– Конечно! Будем бороться и спасем наши жизни.
– Я не столь самоуверен, к тому же в отличие от вас мне кое-что довелось слышать об изощренных пытках, какие придумывают индейцы. Но мне известны случаи, когда белые добивались свободы. Вы учились плавать, сэр?
– Да.
– И научились?
– Думаю, не уступлю краснокожему.
– Что за самомнение! Они плавают как рыбы.
– А я как выдра, которая охотится на рыб. А вы? Знаете вы, например, как плавают стоя?
– Да, приходилось слышать.
– А вы сами умеете так плавать?
– Нет, даже не видел.
– Сегодня, может быть, увидите. Если испытание будет заключаться в плавании – я выиграю!
– Удачи, сэр! Надеюсь, и нам предоставят такую возможность. А то ужасное пекло! Это все же значительно приятнее, нежели жариться у столба.
Нам никто не мешал разговаривать, ибо Виннету, не обращая на нас внимания, стоял в стороне со своим отцом и вождем кайова Тангуа. Остальные апачи, сопровождавшие меня к месту казни, были заняты наведением порядка в окружавшей нас толпе.
В центре ее сидели дети, за ними – женщины и девушки. Там же находилась и Ншо-Чи, которая – я заметил это – почти не сводила с меня глаз. Далее располагались юноши и, наконец, взрослые воины.
Вскоре Инчу-Чуна поднял руки и заговорил так громко, чтобы все могли его услышать:
– Мои краснокожие братья, сестры и дети, а также воины племени кайова! Все вы должны услышать то, что я вам скажу!
Вождь апачей сделал паузу и, когда окончательно
