примеру, он утверждал, что женщины должны быть либо святыми, либо шлюхами, ибо если святые могут быть вынуждены в силу обстоятельств опуститься до уровня шлюхи, а шлюхи всегда могут стать святыми, честная женщина буржуазного общества потеряна для спасения.
С начала столетия эти неофиты, видимо, стали чувствовать, что их истинная среда – политика, а их задача – стать настоящими революционерами, то есть быть более радикальными, чем радикалы. И в каком-то смысле они были правы, по крайней мере, до тех пор, пока они находились в оппозиции и предпринимали атакующие действия. Конечно, радикальнее было повторять, что «легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богачу войти в Царствие небесное», чем ссылаться на законы экономики. Когда Честертон описывает богача, который из фальшивого гуманизма следует некоему новому модному вегетарианскому образу жизни, как человека, который не может обойтись «без садов и пышных убранств», но «не употребляет мяса, потому что бедняки любят мясо», или когда он порицает «современного филантропа», который не отказывается от «горючего или… слуг», но пренебрегает «простыми универсальными вещами», как «мясо или сон, потому что эти удовольствия напоминают ему, что он всего лишь человек», – тогда Честертон описывает фундаментальное тщеславие правящих классов лучше, чем все академические дискуссии о функциях капиталистов. А в нескончаемом речитативе Пеги «все зло – от буржуазии» больше элементарной ненависти, чем в собрании речей Жореса.
Когда, имея в распоряжении всю западную культуру, буржуазная власть вступила на путь империализма, не приходится удивляться, что старейшего оружия – основных принципов западной мысли – хватило, чтобы показать, по крайней мере, всю глубину зла. Большим преимуществом этих неокатолических авторов было то, что, вернувшись к христианству, они разрушили общепринятые нормы своей среды радикальнее, чем любая другая секта или партия. Именно инстинкт публицистов толкнул их в лоно церкви. Они искали орудие борьбы и готовы были взять его откуда угодно, и самую лучшую амуницию они нашли на древнейшем оружейном складе, а не в полуспелой полуправде модернизма. Публицисты и журналисты всегда спешат – это их профессиональная болезнь. А здесь имелось оружие, которое можно было применить незамедлительно – разве оно не доказало свою полезность за две тысячи лет существования? Мудрейшие из неофитов по горькому опыту знали, насколько было бы лучше, насколько свободнее можно было бы остаться и насколько разумнее было бы – принять единственный великий постулат, которого требует христианская вера, чем пребывать в суматохе модернизма, который каждый день с непомерным фанатизмом насаждает очередную абсурдную доктрину.
Христианство могло предложить больше, чем свое весьма удобное порицание богатого человека как грешника. Христианское учение с его акцентом на несовершенной природе человека каким-то образом давало его приверженцам достаточно философских оснований для глубокого осознания фундаментальной бесчеловечности всех современных попыток – психологических, технологических, биологических – по превращению индивидуума в чудовище-сверхчеловека. Они понимали, что погоня за счастьем, которая в действительности означала избавление от слез, очень быстро превратится в уничтожение всего смеха. И именно христианство учило их, что ничто человеческое не может существовать без слез и смеха, разве только тишина отчаяния. Поэтому Честертон, сразу и за всех приняв на себя все слезы, сумел вложить настоящий смех в свою самую яростную критику.
Если так обстояло дело с публицистами и журналистами из среды неокатоликов, с философами ситуация несколько отличалась и была немного сложнее. Дело в том, что философы по определению не должны спешить. Если судить по книге, недавно опубликованной Раисой Маритен,[145] в церковь Маритенов привела не ненависть к буржуазному обществу – хотя в юности г-н Маритен и был социалистом, – это, как неоднократно утверждает г-жа Маритен, была потребность в «духовном руководстве». Во время своего обращения, возможно, что они оба, а не одна только мадам Маритен, «инстинктивно испытывала опасение относительно всякой политической активности, в которой я видела – и до сих пор вижу – область того, что апостол Павел называет злом времени». От Пеги, дружба с которым удивительным образом закончилась в результате их обращения, их отделяло именно то, что они хотели прежде всего спасения своей души – и что в католицизме Пеги и Честертона не играло важной роли.
Маритены обратились в католичество после того, как столкнулись с антиинтеллектуализмом Бергсона. Ответственность за то, что Жака Маритена так сильно испугала бергсоновская критика разума, полностью лежит на нем самом, вопрос только в том, позволено ли философу искать укрытия так стремительно и так отчаянно. Верно, что все учение церкви до сих пор является оплотом человеческого разума, и вполне понятно, что в ежедневной борьбе публицистам вроде Пеги и Честертона нужно было найти убежище как можно быстрее. Они не были философами, и все, что им было нужно, – это вера как оружие. Маритен же хотел одной определенности, которая избавила бы его от всех сложностей мира, даже не знающего, о чем ведет речь человек, рассуждающий об истине.
Однако истине очень сложно поклоняться, потому что единственная вещь, которую она не дает своим прихожанам – это определенность. Философия, занимающаяся вопросами истины, всегда была и, вероятно, всегда будет своего рода docta ignorantia – высоко просвещенной и высоко невежественной. Определенность Фомы Аквинского дает прекрасное духовное руководство и все еще превосходит почти все изобретения в этом плане за последнее время. Но определенность – это не истина, а система определенностей означает конец философии. Вот почему есть веские основания сомневаться, что томизм когда-нибудь сможет привести к возрождению философии.
Силовая политика торжествует[146]
Когда эта книга была опубликована примерно полгода тому назад, ее основной тезис – при всей его логичности и разумности – утратил всякую актуальность. Господин Гросс убедительно доказывает, что федерация является экономической необходимостью для Восточной Европы; он настаивает на политической желательности федеративной Европы, поскольку «организация мирового масштаба», без которой «не будет прочного мира», может быть достигнута только через «региональные организации». Уверенный в существовании «естественной исторической тенденции к формированию мировой экономики» и хорошо знакомый с отчаянной ситуацией «разгромленных государств, населенных поляками, чехословаками, румынами, сербами, хорватами… и другими», он обозревает историю федеративной идеи, предлагает очень ценный материал об экономических условиях Восточной Европы и прибавляет к этому очень нужную подборку из современных исследований для демонстрации того, что все народы, принявшие участие в Сопротивлении, сделали это не только для того, чтобы сражаться против германских захватчиков, но и оттого, что понимали, что сражаются за что-то. А именно за федеративную Европу.
Но затем пришла Советская Россия и объявила, что всякая федерация, которая не будет подчиняться ей, является враждебным санитарным кордоном. И затем пришли остальные члены «большой тройки»
