а именно что человек вынужден утверждать Бытие, которого он не создавал и которое чуждо самой его природе. Трансформируя это чуждое Бытие в сознание, он пытается вновь придать миру человеческое лицо точно так же, как Гофмансталь с его волшебством мелочей пытается вновь пробудить в нас старую восприимчивость к миру. Но этот современный гуманизм, это выражение стремления к скромности обрекает на неудачу столь же современная гордыня, которая лежит в его основе и которая надеется (либо тайно, как у Гофмансталя, либо явно и наивно, как у Гуссерля) стать в конце концов таким, довольно незаметным образом тем, чем человек не может быть – творцом мира и самого себя.
В отличие от надменной скромности Гуссерля, непроизводная современная философия множеством различных способов пытается смириться с тем, что человек не является творцом мира. С другой стороны, она всегда пытается поставить человека туда, где Шеллинг, в типичном для него непонимании своего собственного мышления, ставил Бога: на роль «господина бытия».
Уничтожение старого мира Кантом и призыв к новому миру у Шеллинга
Насколько мне известно, впервые слово «существование» было использовано в современном смысле в поздней работе Шеллинга. Шеллинг точно знал, против чего он восставал, предлагая свою «позитивную философию» в противовес «негативной философии», философии чистого мышления. Его позитивная философии сделала своей отправной точкой «существование… [которое] изначально владеет только формой чистого „Это“». Он знал, что, совершая этот шаг, философия окончательно расставалась с «созерцательной жизнью». Он знал, что именно «Я дало сигнал к этой смене направления», потому что философия чистой мысли, в своей неспособности «объяснить произвольность событий и реальность вещей», привела «Я к крайнему отчаянию». Это отчаяние лежит в основе всего современного иррационализма, всей современной враждебности к духу и разуму.
Современная философия начинается с осознания того, что Что никогда не будет в состоянии объяснить Это; она начинается с подавляющего и шокирующего осознания внутренне пустой реальности. Чем более пустой ото всех качеств кажется реальность, тем более непосредственной и неприкрытой становится единственная вещь, которая представляет интерес в ней: что Это есть. Именно поэтому с самого начала эта философия превозносила случай как форму, в которой реальность непосредственно обращается к человеку как неопределенная, непостижимая и непредсказуемая. И именно поэтому Ясперс определяет смерть, вину, судьбу и случай как философские «пограничные ситуации», которые побуждают нас к философствованию, потому что во всех этих переживаниях мы обнаруживаем, что не можем уйти от реальности или разрешить ее загадки при помощи мысли. В этих ситуациях человек сознает, что он зависит не от чего-то определенного или даже от своих собственных общих ограничений, а просто от того факта, что он есть.
И поскольку essentia, по-видимому, больше не в состоянии ничего сделать с existentia, современная философия отворачивается от науки, которая изучает Что вещей. С точки зрения Кьеркегора, объективная истина науки не имеет значения, потому что она не занимается вопросом существования. И субъективная истина, истина «того, что существует», это парадокс, потому что она никогда не может быть объективной, никогда не обладает универсальной ценностью. Если Бытие и мышление больше не тождественны, если мышление больше не позволяет мне проникнуть в истинную реальность вещей, потому что природа вещей не имеет ничего общего с их реальностью, то наука может быть всем, чем хочет; она больше не несет какую-то истину человеку, истину, представляющую какой-то интерес для человека. Этот отход от науки часто понимали неверно, главным образом из-за Кьеркегора, как установку, восходящую в своих истоках к христианству. Но для этой философии, нацеленной на реальность как она есть, суть не в том, что с точки зрения более истинного и лучшего мира озабоченность вещами этого мира (как curiositas или dispersio) отвлекает от спасения души. Эта философия явно желает этого мира, единственный главный недостаток, которого состоит в том, что он утратил свою реальность.
Единство мышления и бытия предполагает предварительно установленное совпадение essentia и existentia; то есть все мыслимое действительно, и все действительное, поскольку оно познаваемо, также должно быть разумным. Кант, который является реальным, хотя и как бы тайным, основателем современной философии и который также оставался ее тайным властителем вплоть до сего дня, разрушил это единство. Кант отобрал у человека давнюю уверенность в бытии, показав антиномию, присущую структуре разума; и при помощи своего анализа синтетических суждений он доказал, что в любом высказывании, которое содержит утверждение относительно реальности, мы выходим за рамки понятия (essentia) любой данной вещи. Даже христианство не покушалось на эту уверенность, но только заново интерпретировало ее в «божественном плане спасения». Однако теперь никто не может быть уверен ни в значении, ни в бытии земного христианского мира, как ни в вечном присутствии бытия древнего космоса, и даже традиционное определение истины как adaequatio intellectus et rei[149] больше не остается в силе.
Задолго до того, как Кант революционизировал западное понятие бытия, Декарт поставил вопрос о реальности во вполне современном стиле, хотя и ответил на него в совершенно традиционном духе. Вопрос о том, что существует ли бытие как таковое, настолько же современен, насколько бессмысленен ответ cogito ergo sum, поскольку, как отметил Ницше, этот ответ ни в коей мере не доказывает существование ego cogitans, а в лучшем случае лишь существование cogitare.
Другими словами, из «я мыслю» никогда не сможет появиться никакое действительно живущее «я», а только «я», которое представляет собой творение мысли. Это важная вещь, которую мы знаем со времен Канта.
Но последствия разрушения Кантом давнего единства мышления и бытия не ограничиваются теми, что мы обычно наблюдаем в истории секуляризации. Опровержение Кантом онтологического доказательства существования Бога уничтожило любую рациональную веру в Бога, основанную на суждении, что все, доступное разуму, должно было существовать, веру, которая не только старше христианства, но и, вероятно, еще больше укоренившуюся в европейском сознании со времен Возрождения. Это так называемое исчезновение Бога из мира, знание, что мы не можем рационально доказать существование Бога, имело такие же серьезные последствия для понятий античной философии, как и для христианской религии. В безбожном мире человек в своей «заброшенности» или «индивидуальной автономии» доступен для интерпретации. Для каждого современного философа, а не только для Ницше, эта интерпретация становится пробным камнем его философии.
Гегеля можно считать последним из старых философов, потому что он был последним, кому удалось избежать этого вопроса. Шеллинг знаменует собой начало современной философии, потому что он прямо заявляет, что его интересует человек, который «хочет провиденциального Бога»… который является «господином бытия», а под «человеком» здесь Шеллинг имеет в виду «человека, освобожденного от всеобщего», то есть действительного человека,
