и обнаружили, что, несмотря на все свои внутренние разногласия, все они сходятся в том, что в Европе недопустимо появление какой-либо новой политической структуры. И затем из изгнания вернулись правительства и сказали своим народам, что тем, против чего они воевали, были немцы, а тем, за что они воевали, был статус-кво. И на этом все кончилось.
Устарелость этой книги, конечно, не является всего лишь результатом изменившейся ситуации. Это также следствие трогательной веры автора в действенность экономических аргументов. Верно, и почти самоочевидно, что вся континентальная Европа скорее всего погибнет из-за принципа национального суверенитета, и нет никаких сомнений в том, что большие части Восточной Европы будут погублены таким состоянием дел, которое никто не наберется храбрости назвать миром. Перемещение населения вообще не имеет никакого экономического смысла, и его результатом может быть только депопуляция и опустошение обширных сельскохозяйственных районов, что может ослабить Европу навсегда. Но автор упускает из виду тот момент, который фундаментально важен для современной политики и который заключается в том, что никому нет до этого дела. Все решается с точки зрения политики. В данном случае восстановление национальных государств с гомогенным этническим составом населения является главной проблемой. Президент Бенеш и его резко поменявшийся подход ко всем этим вопросам является великолепным примером этого именно потому, что Бенеш не глупец и осознает ключевую важность экономики для положения дел в Европе столь же хорошо, как и мистер Гросс.
Еще более разрушительным для аргументации мистера Гросса является другое упущение. К этому новому пренебрежению экономическими факторами со стороны тех, кто делает политику, следует добавить новый упор на силу. Мистер Гросс принимает аргументы России против возможной недемократической федерации за чистую монету и торжественно уверяет ее в стремлении народов, о которых идет речь, к подлинно демократическим и мирным институтам. Он совершенно упускает из виду то, что в конце концов является очевидным, а именно то, что Россия, будучи сильной державой, не имеет другого столь же сильного желания, кроме как стать еще более сильной державой. Поэтому она чувствует – совершенно правильно – что, какой бы мирной, демократической и дружественной ни была восточноевропейская или общеевропейская федерация, она по-прежнему почти автоматически будет сдерживающим фактором – не для нынешнего могущества России, но для ее планов, судя по всем послевоенным действиям Советов, относительно еще большей концентрации силы.
Уже не и еще не[147]
Юм однажды заметил, что вся человеческая цивилизация зависит от того факта, что «одно поколение не сходит со сцены и не сменяется другим одновременно, как происходит с шелковичными червями и бабочками». Однако в некоторые поворотные моменты истории, на некоторых вершинах кризиса, участь, подобная постигающей шелковичных червей и бабочек, может постигнуть поколение людей. Ибо упадок старого и рождение нового не является обязательно делом преемственности; между поколениями, между теми, кто в силу тех или иных причин по-прежнему принадлежит к старому, и теми, кто чувствует катастрофу вплоть до мозга костей или уже вырос с ней, цепь разорвана и обнаруживается «пустое пространство», разновидность исторической ничейной земли, которая может быть описана только как «уже не и еще не». В Европе такой абсолютный разрыв преемственности произошел во время Первой мировой войны и после нее. Все досужие разговоры интеллектуалов о неизбежном упадке западной цивилизации или знаменитом «потерянном поколении», как обычно говорят «реакционеры», имеют в своей основе некоторую истину – истину этого разрыва и, таким образом, оказались намного более привлекательными, чем соответствующая тривиальность «либерального» сознания, которое выставляет перед нами альтернативу – двигаться вперед или назад, альтернативу, которая предстает настолько лишенной смысла именно потому, что она по-прежнему исходит из неразорванной цепи преемственности.
Говоря исключительно в плане европейской литературы, этот разрыв, эта разверзнутость бездны пустого пространства и пустого времени, наиболее явно заметна в различии между двумя величайшими мастерами литературы нашего времени Марселем Прустом и Францем Кафкой. Пруст – это последнее и самое прекрасное прощание с миром XIX в., и мы снова и снова возвращаемся к его книгам, написанным в тональности «уже не», когда настроение прощания и печали овладевает нами. Кафка, с другой стороны, является нашим современником лишь в ограниченной степени. Он как будто бы пишет, глядя из далекого будущего, как будто бы он как дома (или мог бы быть как дома) только в мире, который «еще не». Это ставит нас на некоторую дистанцию, когда мы собираемся читать или обсуждать его книги, дистанцию, которая не уменьшится, даже при том, что мы можем знать, что его искусство есть выражение некоторого будущего мира, который также и наше будущее – если у нас есть какое-либо будущее вообще. Место и мерка всех остальных великих европейских романистов и поэтов где-то между этими умершими мастерами. Но книга Германа Броха принадлежит к иному разряду, чем остальные. То, что с Прустом его объединяет форма внутреннего монолога, а с Кафкой – полный и радикальный отказ от развлекательности, также как и увлеченность метафизикой, то, что с Прустом он разделяет глубокую нежность к миру, такому, как он дан нам, а с Кафкой – веру в то, что «герой» романа более не является персонажем с некоторыми четко определенными качествами, но скорее человеком как таковым (ибо реальная жизнь человека и поэта Вергилия есть не более чем повод для философских спекуляций Броха) – все это верно, и историки литературы, возможно, впоследствии об этом напишут.
Важнее, по крайней мере, в настоящий момент, то, что книга Броха – посредством своей тематики и своей совершенно оригинальной поэтики – стала чем-то вроде недостающего звена между Прустом и Кафкой, между прошлым, которое мы безвозвратно утратили, и будущим, которое еще не в пределах досягаемости. Иными словами, эта книга сама по себе является мостом, с помощью которого Вергилий пытается преодолеть пропасть пустого пространства между уже не и еще не. И поскольку эта пропасть очень реальна; поскольку она становилась все более глубокой и пугающей с каждым годом начиная с рокового 1914-го, до тех пор пока фабрики смерти, воздвигнутые в сердце Европы, определенно не перерезали уже изношенную нить, которой мы могли быть по-прежнему соединены с более чем двухтысячелетним историческим периодом; поскольку мы уже живем в «пустом пространстве», сталкиваясь с реальностью, на которую не может пролить свет ни одна заранее сформулированная традиционная идея мира и человека – сколь бы эта традиция ни оставалась дорога нашим сердцам, – мы должны испытывать глубокую благодарность к этому великому поэтическому произведению, которое столь отчаянно цепляется за эту единственную тему.
Достаточно любопытно, что в ранних произведениях Броха мало что предвещает будущего автора
