созерцательного познания. В результате Кьеркегор обратился к психологии в описании внутренней деятельности, а Маркс – к политической науке в описании внешней деятельности, с той разницей, однако, что Маркс на деле вернулся к привычной и надежной гегелевской философии, которую он изменил, не так уж сильно «перевернув ее с ног на голову», как он сам предполагал. Для философии замена гегелевского принципа духа марксовским принципом материи была не столь значительной, как восстановление единства человека и мира доктринальным и чисто гипотетической образом. И, следовательно, для современного человека это никогда не будет звучать убедительно.
Кьеркегор оказался гораздо важнее Маркса для последующего развития философии, потому что он сохранил свое разочарование в философии. И именно у него философия черпала свое новое конкретное содержание. Наиболее важны здесь: Смерть как гарант principium individuationis, потому что смерть, даже хотя это самая универсальная из всех универсалий, тем не менее, неизбежно поражает меня одного; Случай как гарант реальности, которая дана и которая именно в силу ее непросчитываемости и невозможности сведения ее к мысли подавляет меня; Вина как категория всей человеческой деятельности, которая обречена на провал не из-за мира, а по самой своей природе, потому что я всегда беру на себя обязательства, последствия которых я не могу предвидеть, и потому что из-за решений, которые я принимаю, я всегда обязан пренебречь чем-то еще. Таким образом, благодаря вине я становлюсь реальным, вплетаю себя в реальность.
В «Психологии мировоззрений» Ясперса, это новое содержание философии впервые излагается с предельной ясностью. Ясперс говорит о «пограничных ситуациях», в которых антиномичная природа бытия человека помещает его и которые дают ему реальный мотив заниматься философией. Даже в своих ранних работах, Ясперс пытается найти совершенно новый вид философии на основе этих ситуаций, и он добавляет к этому содержимому, взятому у Кьеркегора, то, что он иногда называет борьбой, а иногда любовью, но что в любом случае позднее становится для него в его теории «коммуникации» новой формой философского дискурса. В отличие от Ясперса, Хайдеггер пытается использовать эти новые элементы, чтобы возродить систематическую философию в наиболее традиционном смысле.
Самость как бытие и ничто: Хайдеггер
Попытка Хайдеггера восстановить онтологию, вопреки и несмотря на Канта, привела к серьезным изменениям в традиционной философской терминологии. Поэтому Хайдеггер, на первый взгляд, всегда кажется гораздо более революционным, чем Ясперс, и этот терминологический фасад серьезно мешал верной оценке его философии. Он прямо сказал, что хочет воссоздать онтологию, и все, что он может иметь под этим в виду, – это то, что он намерен обратить вспять уничтожение классического понятия бытия, начатое Кантом. Нет причин не принимать это намерение всерьез, даже если означает, что онтология в традиционном смысле не может быть восстановлена на основе нового содержания, появившегося в результате восстания против философии[154].
Хайдеггер на самом деле так и не создал собственную онтологию, потому что второй том «Бытия и времени» так и не появился. На вопрос о смысле бытия он дал предварительный и крайне невнятный ответ, что временность составляет смысл бытия. Это означает – и его анализ Dasein (то есть бытия человека) как обусловленного смертью это показывает, – что смысл бытия есть ничто. Попытка Хайдеггера предложить новое основание для метафизики не обернулась в таком случае обещанным вторым томом, в котором он намеревался использовать анализ человеческого бытия для прояснения смысла бытия как такового. Вместо этого она обернулась тонкой брошюрой под названием «Что такое метафизика?», в которой Хайдеггер показывает, с достаточной последовательностью и несмотря на все его очевидные словесные уловки и софистику, что бытие в хайдеггеровском смысле есть ничто.
Притягательность, которой идея ничто обладала для современной философии, не обязательно свидетельствует о нигилистическом уклоне. Если мы рассмотрим проблему ничто в нашем контексте восстания философии против чистого созерцания и если мы видим в ней попытку сделать нас «господами бытия» и тем самым позволить нам ставить философские вопросы, дающие возможность нам сразу же переходить к действию, то идея, что бытие и есть ничто, имеет неоценимое значение. Исходя из этой идеи, человек может представить, что он стоит в таком же отношении к бытию, что и Творец перед сотворением мира, который, как мы знаем, был сотворен ex nihilo. Тогда таким же образом обозначение бытия как ничто сопровождается попыткой избавиться от определения бытия как данности и рассматривать человеческие действия не просто как богоподобные, но как божественные. Это причина, хотя Хайдеггер этого и не признает, почему в его философии ничто вдруг становится активным и начинает «ничтожить» (nichten). Ничто не пытается, так сказать, уничтожить данность бытия и «ничтожаще» (nichtend) узурпировать место бытия. Если бытие, которое я не создал, означает быть тем, кем я не являюсь и кого я не знаю, тогда, возможно, ничто представляет собой поистине свободную область человека. Если же я не могу быть творящим мир существом, то, возможно, моя роль состоит в том, чтобы быть уничтожающим мир существом. (Камю, Сартр открыто и явно рассматривают эти возможности сегодня). Это в любом случае служит философской основой современного нигилизма, восходящего в своих истоках к старой онтологии; в нем высокомерная попытка загнать новые вопросы и установить элементы в старые онтологические рамки вышла боком.
Но независимо от того, чем обернулся эксперимент Хайдеггера, его огромное достижение заключалось в том, что он вновь поднял вопросы, затронутые еще Кантом и никем другим после него больше не разрабатывавшиеся. На руинах предустановленной гармонии бытия и мышления, essentia и existentia, Хайдеггер утверждает, что нашел существо, в котором сущность и существование тождественны, и это существо – человек. Его сущность – это его существование. «„Субстанция“ человека есть не дух… но экзистенция». Человек не имеет субстанции; он состоит в факте того, что он есть. Мы не можем поставить вопрос о «Что» человека таким же образом, как мы ставим вопрос о «Что» вещи. Мы можем только поставить вопрос о «Кто» человека.
Человек как тождество существования и сущности, казалось, служил новым ответом на вопрос бытия вообще. Чтобы понять, насколько соблазнительна была эта идея, нам нужно лишь вспомнить, что для традиционной метафизики Бог был существом, в котором сущность и существование были единым, в котором мышление и действие были тождественны, и кто, следовательно, был объявлен горним фундаментом всего дольнего бытия. По сути, это была попытка сделать человека «господином бытия». Хайдеггер называет это «онтически-онтологически главенствующий порядок Dasein», формулировка, которая не должна помешать нам понять, что он ставит человека на то же место, которое занимал Бог в традиционной онтологии.
Хайдеггер называет бытие человека Dasein. Это позволяет ему избежать использования термина «человек», и это
