— ни когда мы погружались в холодную глубину, ни когда видимость падала до трёх метров и мир сжимался до круга мутного света. Его пальцы были единственным якорем в этом таинственном мире.
Далее совместными усилиями мы импровизировали рыбалку на корме яхты. Под крики чаек мы насаживали наживку, забрасывали удочки, а когда леска путалась, помогали друг другу.
Так естественно и безопасно мы ещё не взаимодействовали.
— Расскажи что-нибудь, — попросила я, глядя на ровную и лазурную гладь воды.
— О чём? — Его голос прозвучал лениво, но я заметила, как напряглись мышцы на предплечье и как синий взгляд на секунду упал на мои губы.
— Ты никогда не рассказываешь о себе. И я ничего не знаю о тебе.
Он помолчал. Взял из ведёрка креветку — серебристую, извивающуюся — и насадил на крючок плавным, почти хирургическим движением. Кровь брызнула на его пальцы, и он облизал их медленно, не торопясь, — провёл языком от основания до кончика, не отрывая от меня глаз. У меня пересохло во рту.
— Хочешь историю? — спросил тихо, с такой интонацией, будто доставал из сундука что-то запретное.
Я кивнула, боясь спугнуть.
— Мне было восемь. Отец взял меня в открытое море — на ловлю тунца. Не на такой игрушке, как эта, — он кивнул на палубу под нами, — а на ржавой посудине, где двигатель кашлял, как чахоточный. Мы отошли от берега на тридцать миль, когда небо начало чернеть. Шторм налетел за пятнадцать минут. Ветер выл, волны вставали стеной — чёрные, с белыми гребнями, похожие на пасть. Отец орал, чтобы я держался за мачту, но я не слышал — только шум крови в ушах и треск рвущегося тента. Лодку швыряло, как щепку. Я вцепился в линь, и он врезался в ладони — до кости, до мяса. До сих пор шрамы. — Он разжал ладонь, и я увидела тонкие белые полосы поперёк линии жизни. — Потрогай.
Я провела пальцем по шраму.
— А потом? — выдохнула я, забыв про удочку.
— Потом волна накрыла нас. Я держал воздух в лёгких сколько мог, но вода оказалась ледяной — она выжигала их изнутри. Когда я вынырнул, лодка находилась в двадцати метрах, перевёрнутая вверх днищем. Отца не было. — Его голос не дрогнул, но кадык дёрнулся, будто он проглатывал что-то острое. Другой рукой он вдруг взял меня за талию — просто положил ладонь на изгиб, туда, где шорты встречаются с голой кожей. Я втянула воздух.
— Он… — начала я, но он перебил:
— Я плыл. Просто плыл к лодке, хотя ноги сводили судороги, а вода тянула вниз, словно к щиколоткам привязали мешок с камнями. Цеплялся за каждую волну, за каждый вздох. И когда я уже почти добрался, кто-то схватил меня за ногу.
Я замерла. По коже побежали мурашки — не от ветра, от его шёпота, от того, как его пальцы на моей талии чуть сжались, вдавливаясь в кожу.
— Что? — прошептала я.
— Рука. Холодная, с длинными пальцами, сжимающая мою щиколотку. Я ударил другой ногой — наотмашь, из последних сил — и услышал глухой звук, будто по мясу. Хватка ослабла. Я рванул к лодке, вскарабкался на киль и лежал там, выплёвывая солёную горечь, пока не пришёл катер береговой охраны.
— Кто это был? — вырвалось у меня.
Аким повернулся ко мне. В его глазах плясали блики солнца, но под ними я увидела бездну — тёмную, древнюю, пугающую. Он вдруг наклонился так близко, что его губы коснулись моего уха, — я почувствовала горячее дыхание, влажность, лёгкий укус воздуха.
— Отец говорил, что в этих водах живут утопленники, — прошептал он, и его голос вибрировал прямо в моём позвоночнике. — Те, кто не нашёл покоя. Они тянут живых за собой, чтобы занять место на дне. — Он усмехнулся, и его усмешка обожгла мочку уха. — Я не знаю, была ли это рука мёртвого рыбака или моё воображение.
Он отстранился — медленно, нехотя, проводя носом по моей шее, вдоль линии челюсти, втягивая запах. Я слышала, как он дышит: глубоко, неровно. Его ресницы дрогнули, когда он открыл глаза.
— Интригующая история. А что стало с отцом? Неужели ты его больше не видел?
— Видел. Через три дня. В морге. — Он усмехнулся: один уголок губ дёрнулся вверх, но глаза остались пустыми. — Его нашли через три дня. Рыбаки. В полумиле от того места, где перевернулась лодка. Меня не хотели пускать в морг, но я пролез через окно туалета. Запах формалина ударил в лицо, и тела лежали на каталках — синие, с открытыми ртами.
— Я нашёл его по родимому пятну на левой руке. — Его пальцы сжали мои. — Лицо рыбы успели обглодать, отсутствовали. Жуткое зрелище для шкета.
— Боже...
— Я понял в восемь лет: океан не прощает слабости. И люди тоже. — Он резко подсек удочку — его леска взвизгнула, выгнулась дугой. На крючке билась серебристая макрель. Аким вытащил её, сжал пальцами за жабры — рыба хрипела, открывая рот в беззвучном крике, и капля крови потекла по его запястью, смешиваясь с солёной водой.
— Отпусти её, — попросила я.
Он посмотрел на меня, потом на макрель. Подержал секунду — и бросил обратно в океан.
— Ты довольна?
— Признательна, — сомневаясь, но всё же добавила: — И благодарю за то, что поделился частью своего детства.
— Но запомни, Василина: в моём мире чаще глотают, чем отпускают, — таким образом заключил разговор.
Затем он потянулся за клубникой. Поднос стоял между нами на тиковом столике — горой алых, глянцевых ягод с зелёными хвостиками.
Аким взял самую крупную, с тугим бочком, и поднёс к моим губам, но не дал — замер в сантиметре. Я инстинктивно подалась вперёд, и он отвёл руку, усмехнувшись.
— Сначала ты — мне, — сказал он хрипло.
Я замешкалась, но всё же взяла ягоду и поднесла к его рту. Он не взял её губами — открыл рот чуть шире, и я осторожно положила клубнику ему на язык. Он сомкнул губы на моих пальцах — мягко, но влажно, — и я почувствовала, как его язык скользнул по подушечкам, собирая сок, отчего перехватило дыхание.
