тени фальши.
— Рад был знакомству, — сказал Афанасий. — Обращайтесь.
Он проводил нас до двери. Колокольчик звякнул на прощание, и мы вышли на улицу.
Надо сказать, что погода опять испортилась. С неба шёл мелкий, противный дождь, необыкновенно холодный, который тут же замерзал на камнях, создавая гололёд. Между каплями летели бесформенные хлопья снега, которые смотрелись не белыми, а какими-то мрачными, тускло-серыми.
Мы так и остались под козырьком, не представляя себе, как скоро погода перестанет шалить.
В этот момент телефон Василисы завибрировал.
— Да, — ответила она, стараясь сохранить нейтральный тон, хотя в голосе чувствовалось напряжение.
Так отвечает человек, которому звонят с работы во время отпуска или отгула. Вроде и надо взять трубку, но энтузиазма нет. Выдавливает из себя «здравствуйте», но явно не от всей души.
— Вы Василиса? — спросил собеседник.
— Да. Кто это? — сухо отозвалась Василиса.
— Меня зовут Варфоломей.
— Как, простите? — переспросила она.
— Варфоломей, — терпеливо повторил собеседник. — Коллега Дениса Ивановича.
— А-а… Понятно. И чем обязана?
— Мне передали Ваше обращение по поводу хулиганов в метро… — он сделал короткую паузу, подбирая слова. — Как официальный сигнал.
— Да, всё подтверждаю, — кивнула она, хотя и понимала, что собеседник не может видеть её жестов.
— Знаете, — с некоторым вызовом сказал Варфоломей, — мне нужно от Вас заявление, подпись, а не вот это всё… Потому что Вы предъявляете достаточно серьёзные обвинения и требуете расследования.
— Да, конечно, — легко согласилась Василиса.
В трубке раздался сдавленный кашель.
— Да? — растерялся собеседник.
— Да, — подтвердила Василиса. — Могу приехать прямо сейчас.
Василиса не карточный игрок, она вообще не блефует, а сказав это, она тут же собралась ехать.
Но что-то пошло не так.
Варфоломей явно опешил от такой решительности и тут же сдал назад.
— Знаете, Василиса… Э-э… Ну… Это не так срочно, прямо сейчас у меня запланировано много дел. Давайте завтра часиков в двенадцать созвонимся, и вы подъедете.
— Диктуйте адрес, — вздохнула Василиса с некоторым разочарованием.
— Невский проспект, 17, вход со стороны Мойки. Дверь с номером 25 без табличек и опознавательных знаков. Записали? Тогда до завтра.
— До завтра.
Она сбросила вызов и принялась заносить номер в список контактов, после чего мы направились обратно в нашу временную обитель.
Когда мы повернули на Большую Морскую, то среди спешащих куда-то горожан и глазеющих на фасады туристов мы снова увидели Пушкина. Живого, а не бронзового на постаменте. Того самого современного двойника. Как и прежде, он резко выделялся из толпы не только нарядом девятнадцатого века, но и неспешностью человека, которому уже некуда торопиться. Он словно вообще не поддавался общей суете, наслаждаясь каждым прожитым мигом.
На пару мгновений я даже позавидовал ему. Захотелось также, просто жить, не торопиться и наслаждаться жизнью, которую живёшь.
Мы поравнялись, он окинул нас взглядом и немедленно улыбнулся.
— О! — воскликнул он. — Снова вы, мои герои, спешащие на подвиг!
Я почувствовал, как внутри меня шевельнулось раздражение. Не злость, а скорее эхо от разочарования, потому что, по моим внутренним ощущениям, разговор с Василиском никак нельзя было назвать удачным.
— Ну, какой там подвиг⁈ — с нескрываемой досадой ответил я. — Ничего у нас не выходит. Подводит Вас иногда Ваш дар предвидения, Александр Сергеевич.
Пушкин остановился, надул щёки, посмотрел на тротуар перед собой (или как они его тут называют? Панель?), а спустя мгновение лукаво покосился на нас, хитро прищурив глаза.
— Меня зовут Потап Семёнович, если уж на то пошло, — негромко произнёс он, чтобы нас никто не услышал. — Кроме того, я уверен, что свой подвиг вы не только не совершили, но даже и не начинали. У меня, знаете ли, дар.
— И, тем не менее, — начал было я, но Пушкин уже приосанился, приподнял руку и сделал жест пальцами, приглашая следовать за ним.
— А пойдёмте-ка ко мне в заведение. Поговорим, выпьем привычного вам краснодарского чаю.
Я переглянулся с Василисой. Она пожала плечами — мол, почему бы и нет? Не каждый день тебя зовёт за собой Пушкин, пусть даже и ненастоящий.
— А что у Вас за заведение? — поинтересовался я, шагая за Потапом Семёновичем. — По логике вещей, литературный кружок?
Пушкин ничего не ответил. Лишь на ходу обернулся вполоборота, одарив меня лукавой улыбкой.
Мы свернули на Гороховую улицу, не менее оживлённую, чем Большая Морская, и пошли вперёд. Приходилось лавировать между туристками с селфи-палками и группкой пожилых японцев, обходить растрёпанного мужчину с пакетами из магазина и уворачиваться от оживлённо болтающих подростков.
Пушкин привёл нас к небольшому полуподвальному помещению с вывеской «Пекарня „Онегин“». Она была стилизована под старину, но в меру: ровно настолько, чтобы намекнуть на литературные корни, и не настолько, чтобы отпугнуть тех, кто просто хочет свежей булочки.
Внутри стоял крепкий дурманящий аромат корицы, ванили, свежеиспечённого теста и кофе. Эти запахи удивительным образом не смешивались, позволяя вдыхать, узнавать и наслаждаться каждым по отдельности.
За стойкой стояла девушка в фартуке с вышитым на нём классическим профилем Александра Сергеевича.
Она кивнула Пушкину с тем видом, который говорил: «Да, босс, всё под контролем».
За столиками сидело несколько посетителей: двое школьников с мамой, перед которыми уже красовались тарелочки с эклерами и профитролями, одинокий мужчина что-то печатал в ноутбуке под чашечку капучино, а также пожилая пара, делившая на двоих огромный кусок медовика.
Один из школьников, мальчик лет десяти со взъерошенными волосами и глазами, полными восторга — увидел Пушкина и ткнул в него пальцем.
— Мам, смотри, это же…
— Демьян! — одёрнула его мать тихим, но строгим голосом. — Невежливо показывать пальцем.
Пушкин ничуть не смутился, а напротив, расплылся в обаятельной улыбке. Он выпрямился, расправил плечи и заговорил хорошо поставленным голосом, который был особенно выразителем в замкнутом пространстве:
— О, сколько нам открытий чудных
Готовит просвещенья дух,
И опыт, сын ошибок трудных,
И гений, парадоксов друг,
И случай, Бог изобретатель…
Пекарня замерла, затем раздались аплодисменты — не бурные, но очень честные. Школьник Демьян хлопал так энергично, что его мама улыбнулась, забыв про недавнее замечание.
Пушкин поклонился с изяществом настоящего артиста и, не переставая улыбаться, жестом пригласил следовать за собой. Он открыл дверь в крошечное помещение в глубине пекарни — настолько маленькое, что называть его «кабинетом» было бы преувеличением.
Внутри помещались: письменный стол, три
