стула, крошечный холодильник размером с коробку из-под обуви, китайский электрический чайник, который никак не вязался с интерьером, и над всем этим царствовало широкое окно, выходящее во двор.
Пушкин проверил уровень воды в чайнике, щёлкнул кнопкой и распахнул окно.
В окне немедленно материализовалась фигура. Бомж. Точнее, человек, которого жизнь и обстоятельства превратили в бомжа, но он не утратил некоторого благородства, осанки и манеры держаться с достоинством.
— Александр Сергеевич, Ваше благородие, доброго здоровья! — прогремел он слегка прокуренным голосом. — Не будете ли Вы сегодня столь любезны, чтобы ассигновать познавшему жизнь гусару на лекарства?
Пушкин ответил с достоинством человека, ведущего светскую беседу с равным.
— Сергей Харитонович, как Вы сами только что декларировали, Вы гусар. Ну так зачем же гусару лекарства? Гусар вечно молод и здоров, хоть сейчас в бой! — с этими словами Пушкин полез в карман и достал ни много ни мало голубоватую тысячную купюру. — Позвольте преподнести Вам денежные средства для приобретения шампанского, потому что гусары и шампанское — это золотая классика, которая делает нас бессмертными, а не эти Ваши недостойные разговоры про лекарства.
Тысяча рублей перекочевала из рук Пушкина в руки Сергея Харитоновича. Бомж-гусар приложил руку к воображаемому киверу, развернулся с военной выправкой и исчез в глубине двора.
Пушкин выглянул в окно, убедился, что вокруг больше никого нет, и оставил его приоткрытым. Свежий воздух тут же смешался с ароматом выпечки из пекарни, создавая странный, но удивительно приятный контраст.
— Позвольте представиться, — начал он, усаживаясь за стол и жестом приглашая нас сделать то же самое. — Имя моё вы уже знаете, о моей особенной природе догадались, как и я о вашей. Я овинник, и моя жизненная роль связана с хлебом.
— Овинник, дух хлебохранилищ и пшеничных полей среди города? — удивился я.
— Почему бы и нет, хлебу везде есть место. Кроме хлеба, забота о которой продиктована моей собственной природой, по собственной воле я весьма увлекаюсь, как вы, вероятно, могли заметить, творчеством Александра Сергеевича.
Сказав это, он замолчал, давая нам возможность представиться.
Я выдвинул стул, помог присесть Василисе, после чего и сам занял оставшееся место.
— Я Вадим, — представился я. — Водяной, ну и по совместительству работаю почтальоном, как бы забавно это ни звучало. А это Василиса.
— Прекрасная Василиса, позвольте поцеловать Вашу руку, — произнёс Пушкин, беря её ладонь и целуя с галантностью кавалера девятнадцатого века. — Моё почтение.
— У Вас пророческие навыки? — спросил я, решив перейти к сути.
— Не такие сильные, как я бы хотел, — признался Пушкин. — Но да, они есть. И я явно вижу, что впереди у вас подвиг.
Слово подвиг он произнёс весомо, делая на нём особенный акцент.
Чайник воинственно щёлкнул, сообщая о том, что закипел.
Пушкин достал три совершенно разные кружки, явно купленные в разное время и в случайных местах, и заварил чай из пакетиков. Краснодарский, как и обещал.
— Так уж вышло, стать героями сегодня не удалось, не задалось с великими свершениями и подвигами, — заметил я, принимая кружку. Василиса нахмурилась и едва заметно отрицательно покачала головой.
— Да и то, что мы пытались сделать, вряд ли тянет на подвиг, — с сомнением произнесла она. — Уговорить одного упрямца — это скорее из разряда тяжёлой дипломатии. Вдаваться в детали не могу, но договориться нам не удалось.
В этот момент, издав негромкое, но требовательное «мяу», в окно впрыгнул кот.
Это был здоровенный серо-дымчатый котяра. Лохматый, пузатый, с виду совершенно расслабленный. Его тёмная шерсть на кончиках выцветала и казалась совсем седой. Стоя на подоконнике, этот вальяжный зверь вдруг подобрался и замер. Плавно помахивая хвостом, он уставился на нас с тем неистребимым высокомерным любопытством, которое в кошках не смогли вывести даже тысячи лет жизни бок о бок с человеком.
Учёные говорят, что коты не до конца одомашнены, они всё ещё верны своей первозданной природе охотников и странников.
Глядя на этого кота — в это легко верилось. Он не выглядел как кот, который пришёл к своим хозяевам. У такого кота вообще не может быть хозяина.
Он принюхивался, и при каждом вдохе его нос подёргивался, а хвост резко вздрагивал.
— Привет, Бродский, — уважительно приветствовал его Пушкин. — Познакомься, это Вадим, а это Василиса.
Серый визитёр изучал нас ещё несколько секунд, явно взвешивая, представляем ли мы угрозу его планам на вечер и не стоит ли покинуть нашу сомнительную компанию. Придя к выводу, что мы совершенно безопасны, он со всей грацией, на которую только было способно животное с небольшим пузиком, спрыгнул на пол.
Пушкин открыл крошечный холодильник и достал контейнер. Внутри плавала в рассоле корюшка — мелкая рыбка. Он выложил несколько рыбин на прямоугольную белую тарелочку на полу.
Кот посмотрел на Потапа, мяукнул — что-то вроде «наконец-то» — и принялся за еду.
И тут хозяин пекарни стал читать стихи, только конечно, значительно тише, чем в зале, чтобы не мешать Бродскому вкушать свой обед.
— Рыбы зимой живут.
Рыбы жуют кислород.
Рыбы зимой плывут, задевая глазами лёд.
Туда. Где глубже. Где море.
Рыбы. Рыбы. Рыбы.
Рыбы плывут зимой.
Кот ел, хрустел хвостами рыб, громко чавкал, но делал это с каким-то неуловимым достоинством. Василиса осторожно протянула руку и погладила его. Кот не возразил, но и приём пищи не прервал.
— Вообще-то, я декламирую почти исключительно Александра Сергеевича, — признался Пушкин. — Но в данном случае, был уместен этот стих.
— Так это же получается, кот по имени Йося? — спросил я.
Пушкин поднял палец с видом учителя, делающего важное замечание.
— Иосиф Александрович. Давайте проявим уважение.
Расправившись с угощением, кот сыто облизнул усы, запрыгнул обратно на подоконник и пару раз дёрнул хвостом. Затем он издал долгий, переливчатый звук — нечто среднее между обычным мяуканьем и низким корабельным гудком — и бесшумно растворился в сумраке двора.
Пушкин проводил его взглядом, после чего ополоснул миску в крошечной раковине.
Всё здесь было маленьким, аккуратным, продуманным — каждый сантиметр использовался с максимальной эффективностью. Это было похоже на каюту корабля или на келью монаха. Место, где пространство — роскошь, которую нельзя тратить впустую.
— Вернёмся к причине нашей встречи и вашего посещения моей пекарни, — сказал Пушкин, вытирая руки о белоснежное вафельное полотенце.
— Давайте, — согласилась Василиса.
Он сделал
