заставляющий забыть обо всём на свете, звучание, перед которым меркнет суета будней. Прошу поприветствовать аплодисментами: Софья Андреевна Преображенская!
Зал действительно разразился аплодисментами. Я хлопал тоже. Эта фамилия мне ни о чём не говорила, но послушать птицу алконост наверняка будет интересно. Думаю, это стоит восьми тысяч за порцию салата с моцареллой.
На сцену вышла невысокая блондинка. Её короткие золотистые локоны были уложены безупречной волной — точь-в-точь как у див из старого кино тридцатых годов. Выразительный рот без всяких признаков гиалуроновой кислоты, он даже в покое казался смеющимся, а тонкие брови взлетали вверх удивлённой аркой. На женщине было платье цвета слоновой кости, струящееся по фигуре, словно вода, а линию её плеч изящно обрамляли тонкие перья.
Она встала в центре сцены, плавно подняла руку — и зал немедленно умолк.
А потом она запела лирическим сопрано.
Голос у неё не просто лился — он проникал под кожу, в саму душу. Она пела о весне, любви, жизни, о тех вещах, которые, кажется, давно стали клише, затасканными словами, пустыми метафорами. Но в её исполнении это были не штампы, а истории, которые кажутся личными и касающимися каждого, без фальши. Она пробуждала настоящие чувства, даже моя душа откликалась на её голос, как волки реагируют на полную луну.
Народ замер. Кто-то украдкой плакал — я видел, как женщина за соседним столиком вытирала глаза салфеткой. Кто-то сидел с закрытыми глазами, погружённый в транс. Кто-то просто смотрел, не в силах оторваться. Никто не притрагивался к еде, и никто практически не шевелился.
Я краем глаза следил за Василисой. Она держала спину по-королевски прямо, лицо невозмутимое, как всегда, но под столом её руки быстро вычерчивали в воздухе невидимые сложные узоры. Пространством вокруг нас слегка завибрировало, и я ощутил знакомое покалывание — магия уже разворачивалась, прощупывая зал.
Буквально через пару секунд она остановилась и кивнула мне с самым серьёзным видом. Мол, да, певица — двоедушник.
Да кто бы сомневался? Чтобы так трогать души надо быть легендарной уникальной личностью, птицей — посланником мира Правь, алконостом.
Я попытался оглядеть зал, высматривая аномалии, необычности, что-то, что указывало бы на присутствие других двоедушников или магии. Но так уж вышло, что абсолютно все посетители казались мне необычными. И потом, я понятия не имел, чего или кого нужно искать. Может, тот мужчина в углу, который смотрел на певицу так, будто она последняя капля воды в пустыне? Или эта парочка у бара, которая не притронулась к своим напиткам? Или официантка? Я не знал.
Наш заказ подали где-то через двадцать минут. Я ел медленно, стараясь не отвлекаться от выступления и наблюдения за залом.
Выступление длилось примерно сорок минут. Когда Софья Андреевна взяла последнюю ноту — высокую, чистую, звенящую, зал взорвался овациями. Люди вскакивали с мест, кричали «браво», кто-то шёл вручить ей цветы.
Она поклонилась, сначала сдержанно, затем чуть глубже, а после, ещё раз, с искренней благодарностью. Минута оваций пронеслась как мгновение, и когда зал утих, она с достоинством развернулась и, не оборачиваясь, ушла за кулисы.
Мы с Василисой проследили за ней взглядом: она направилась к боковой двери, в стороне от бара и сцены. Дверь бесшумно открылась, впустила певицу и тут же закрылась, а проход мгновенно заблокировал охранник. Кавказец. Внушительных размеров, облачённый в чёрный костюм-тройку. Его лицо не выражало практически ничего, кроме абсолютной уверенности, на нём как будто было написано: «Я способен перекусить гвоздь».
— Ну вот, — пробормотал я. — Чтобы поговорить с ней, нужно попасть туда.
— Да, — тихо сказала Василиса, не отрывая взгляда от двери.
Мы наблюдали. К двери почти сразу же подошёл поклонник в синем костюме и шейном платке — один из тех, кто сидел в зале и смотрел на певицу с выражением, которое балансировало между восхищением и одержимостью.
— Я хочу побеседовать с примой, — громко сказал он охраннику.
Кавказец улыбнулся. Очень вежливо и с больши́м намёком.
— Праститэ, любезный, — спокойно и даже несколько дружелюбно ответил охранник. — К ней нэльзя. Запрэщено!
— Пф… Что Вы такое говорите, голубчик? — скривился настырный обожатель. — Я заплачу. Сколько?
Кавказец наклонился к его уху и что-то прошептал. В ресторанном гуле я бы ни за что не разобрал слов, но магия воды работала безотказно. Я чуть потянулся к стихии, и чужой шёпот тут же эхом отразился в мелких каплях шампанского, осевших на стенках моего бокала. Голос зазвучал в голове обрывками фраз: «…я сказал, что нельзя, значит, нос сломаю…», «…чемпион города две тысячи девятого года по армейскому…»
Когда охранник закончил, поклонник уже был бледен и потерял свой боевой задор. Закончив шептать, кавказец повысил голос, уже для публики:
— Рады, что Вы пришли к нам, но Вы лучше сходите на бар, там подают очень вкусные коктейли!
Обломанный в своих чувствах, «синий костюм» извинился и поспешно удалился в сторону бара. Там он действительно заказал себе коктейль под названием «шотландский виски со льдом, тройной» и уткнулся в стакан, приходя в себя.
— Ну и как же нам пройти? — пробормотал я, глядя на охранника. Он стоял как статуя, только куда более опасная.
Василиса молчала, обдумывая ситуацию. Применять магию в открытую, щёлкая пальцами на публике, было совершенно не в её стиле.
Я встал и подошёл к окну. Вид открывался на парковку ресторана, где под фонарями замерли «Мерседес», «Джип Гранд Чероки», «Тойота» и «Альфа-Ромео». Дорогие игрушки дорогих людей. А вокруг них — лужи. В Питере постоянно идут дожди, оттого лужи здесь — столь же постоянные обитатели, как голуби, кошки и попрошайки.
Я вновь мысленно обратился к своей стихии. Вода тут же откликнулась — послушная, текучая, готовая к действию. Я начал стягивать её под машины; случайному зрителю показалось бы, что лужи зачем-то решили мигрировать, или он просто сошёл с ума. Там, в слепой зоне, вода собралась в плотные волны и с размаху ударила по днищам. Синхронно и так сильно, что каждая из машин подпрыгнула сантиметров на десять.
От такого обращения иномарки дружно и разгневанно взвыли сигнализациями, словно хор демонов, которых окатили святой водой.
Несколько человек в обеденном зале вскочили и ринулись к окнам. Охранник тоже обеспокоенно обернулся, посмотрел в сторону парковки, нахмурился и, широко шагая, вышел из зала ресторана, чтобы посмотреть, что стряслось.
— Пошли, — бросила Василиса.
Всеобщая суматоха сыграла нам на руку. Пока публика была поглощена
