я звонил.
Я решил для себя, что ещё минутку послушаю музыку на вызове, а это была приятная композиция The Ash Grove, и просто напишу ему в мессенджере.
Однако Василиск ответил.
— Да, Вадим, — раздался в трубке голос Василиска. Спокойный, умиротворённый, без тени недовольства. — Что-то случилось?
— Не знаю, насколько уместно обращаться к Вам на ночь глядя, — начал я осторожно.
Василиск усмехнулся — я услышал это по интонации:
— Я ещё далёк от того, чтобы ложиться спать, Вадим. И потом, я же обещал вам помочь. Правильно я понимаю, что помощь нужна?
— Нам внезапно понадобился совет, — уточнил я. — Причём такого рода, что обратиться за ним мы можем, пожалуй, только к Вам. Пока речь идёт лишь о консультации.
— Я жил в стране Советов семьдесят три года, — отозвался Василиск с лёгкой иронией, — если, считать начиная с девятнадцатого июля восемнадцатого года, разумеется. Поэтому я обожаю давать советы — это бесплатно и ни к чему не обязывает, — он сделал паузу. — Верно я понимаю, что нужен личный разговор, не по телефону?
В этот момент к нам подъехал белый «Форд»-такси. Машина была старомодной, угловатой, как приплюснутый холодильник на колёсах.
За рулём оказался немолодой мужчина. Настоящий сын степей — матёрый, с совсем не питерским загаром. Он встретил нас спокойным взглядом, в котором читалось лишь нетерпеливое ожидание.
— Пожалуй, что так, — сказал я Василиску. — Разговор не по телефону. Завтра? Или можно встретиться сегодня? Простите, если сама постановка вопроса слишком нахальна.
— Я сейчас в своей художественной студии, занимаюсь творчеством, — спокойно ответил Василиск. — Мне не составит труда вас принять. Мосты ещё не развели, так что, где бы вы ни были, приезжайте… Ах да, вам же нужен адрес. Вы ведь раньше у меня не бывали. Пишите или запоминайте: Воскресенская набережная, шесть-восемь. Как зайдёте в арку во двор — наберите мне, я подскажу, как найти вход.
Я кивнул, хотя он меня не видел:
— Понял. Едем.
Таксист с внешностью Хана Батыя, который разочаровался в управлении империей и теперь таксовал для души, опустил стекло и откашлялся, напоминая о своём присутствии.
— Да простят мне мою дерзость, — произнёс он с ярко выраженным туркменским акцентом, выговаривая слова чуть нараспев. — Так мы едем, господа хорошие, или я отменяю заказ?
Я улыбнулся.
— Нам надо на Воскресенскую набережную, шесть-восемь, — сказал я, открывая дверь.
Таксист улыбнулся мне в ответ, обнажая кривые, желтоватые зубы:
— Милости прошу! Мы с моим седаном по имени Марк, как пески Аралкум, просим вас ступить на борт и проследовать по маршруту.
Мы с Василисой забрались на заднее сиденье. Салон благоухал освежителем воздуха с ароматами восточных благовоний.
Его машина, аскетичная снаружи, изнутри была обильно украшена висюльками, блестяшками, какими-то талисманами, свисающими с зеркала заднего вида. Весь салон выглядел как передвижной музей народного творчества.
Различие между внутренним и внешним было разительным.
Таксист тронулся с места плавно, почти церемониально, и я подумал, что у него, вероятно, есть своя философия вождения. Марк покатил по ночному Петербургу, и я смотрел в окно, наблюдая, как мелькают фонари, витрины, тёмные силуэты зданий.
Вскоре, распрощавшись с таксистом и белоснежным Марком, оставив им пятьсот рублей на чай, мы вошли в арку нужного нам дома. Фонарь под аркой светил тускло, отбрасывая длинные тени.
Навстречу нам вышел бомж, которого мы сначала распознали по запаху, а только потом рассмотрели. Поношенное, но когда-то весьма приличное пальто. Синяя шапка-ушанка, борода лопатой. Глаза умные, даже скорее хитрые, но при этом не злые. Он поднял руку в приветственном жесте, словно мы были делегацией иностранных послов.
— Уважаемые дамы и господа, — произнёс он с достоинством, — не будете ли вы столь любезны презентовать мне посильную сумму, дабы я мог согреть свою кровь в холодную питерскую ночь и наполнить её теплом юга?
Я полез в карман и достал сто рублей. Протянул ему.
— А вы не подскажете, — спросил я, — у вас тут вроде есть студия, где художник работает?
Бомж взял деньги, аккуратно сложил и спрятал куда-то в глубины своего пальто. Затем задумчиво посмотрел на меня:
— Полагаю, что вы ищете художественную мастерскую. Однако мастер тамошний определённо не живописец, а скульптор, — он ткнул пальцем в сторону. — Она вот там.
Мы поблагодарили его и пошли в указанном направлении. Я оглянулся — бомж стоял на месте и смотрел нам вслед с выражением философа, наблюдающего за ходом Вселенной.
Дверь оказалась безликой, без номера и опознавательных знаков. Просто дверь, со стареньким вросшим в неё звонком.
Я позвонил, и уже через несколько секунд дверь открылась, нам открыл Василиск.
Афанасий Никитович был одет в простую чёрную рубашку с закатанными рукавами и просторные джинсы, запачканные гипсом.
— Проходите, — сказал он, отступая в сторону.
Мы вошли. Просторное помещение внутри, судя по всему, когда-то служило складом: высокие потолки с массивными балками, голая кирпичная кладка, бетонный пол. Повсюду возвышались скульптуры — завершённые и едва начатые, укутанные в ткань или, наоборот, гордо выставленные напоказ. Пахло гипсом, сырой глиной и мокрым камнем.
Василиск провёл нас в дальний угол, где стоял красивый старинный диван — явно антикварный, с резными ножками. Рядом — низкий столик, на котором стоял чайник и несколько чашек.
— Садитесь, — пригласил он.
Мы сели. Диван оказался неожиданно удобным, не то, что в нашей съёмной квартире.
Василиск налил нам чай — ароматный, с каким-то травяным запахом.
— В Питере бо́льшую часть года холодно, — поделился он житейской мудростью, — поэтому согреваться чаем или кофе здесь нужно постоянно.
Василиск подошёл к выключателю и включил прожектор. Яркий луч света упал на скульптуру, стоящую на помосте неподалёку от дивана.
Скульптура являла собой спящую девушку, выполненную из гипса. Она лежала на боку, одна рука под головой, другая небрежно брошена вдоль тела. Складки одежды спадали так естественно, словно камень на мгновение превратился в послушный шёлк. Лицо умиротворённое, почти блаженное.
— Я не великий скульптор, но стараюсь, постоянно учусь. Перед вами «Спящая Ариадна», — пояснил Василиск. — Переосмысление, само собой, но не авангардное, а скорее в античном духе. Предлагаю вам минуту-другую помолчать, полюбоваться, а уж потом расскажете, что у вас стряслось.
Мы послушно замолчали. Созерцание статуи в тишине было сродни медитации: мысли и чувства постепенно упорядочивались, успокаивались и приходили в гармонию.
Глава
