кафе, среди которых затесалась глухая дверь без опознавательных знаков. На ней не было даже звонка — только скрытая от случайных взглядов панель для магнитного ключа. Впрочем, он нам не понадобился: стоило набрать Варфоломея по телефону, как замок приветливо щёлкнул.
Я ожидал увидеть сухого, подтянутого мужчину в чёрном костюме — этакого Дениса-2, только с питерским акцентом. Но перед нами стоял немолодой человек в светло-серой водолазке, с небольшим, но хорошо заметным животом, с седым каре, которое делало его похожим на слегка пьющего художника, а не на сотрудника тайной службы. Лёгкая небритость, спокойные глаза, и такая расслабленность в позе, будто он только что встал с дивана, где читал какую-нибудь умную книгу, а не нёс службу в самом центре Северной столице, в засекреченной организации.
— Варфоломей, — представился он, делая широкий приглашающий жест рукой. — Проходите.
— Вадим и Василиса! — ответили мы.
В прошлой жизни я не раз сталкивался с конторами Инквизиции во время и после Войны, и это всегда были мрачные, наводящие тоску места.
Сейчас же перед нами оказался светлый и тёплый офис с современным лаконичным интерьером: спокойные тона, сияющий паркет, новенькая мебель.
На стене — выключенный телевизор с громадной диагональю, а рядом с ним карта Санкт-Петербурга, исчерченная красными и синими линиями, точками и пометками.
Варфоломей усадил нас за длинный пустой стол из матового полупрозрачного стекла. Такому столу больше пристало бы быть обеденным, чем офисным. Впрочем, в кабинете имелась и кухня, так что, может быть, я не так уж далёк от истины.
Варфоломей зевнул. Во весь рот, не прикрываясь, как человек, который давно перестал стесняться своих привычек. Он вообще выглядел заспанным, несмотря на то что на часах было десять минут первого.
— У нас тут, знаете ли, белые ночи, — рассеянно пробормотал он, борясь с очередным зевком и протирая слипающиеся глаза. — Спасу от них нет, сплошная бессонница.
Я покосился на окно, за которым висела типичная для конца февраля серая питерская хмарь. Напоминать инквизитору, что до сезона белых ночей ещё минимум месяца четыре, я не стал. В конце концов, мы пришли сюда по делу, а не ловить его на нелепых отмазках.
— Мы по поводу шуликунов, — напомнила Василиса, но потом почти сразу же добавила. — Но и не только. У нас есть вопрос посерьёзнее.
Варфоломей окинул нас осоловелым взглядом:
— Вадим и Василиса, вы из Краснодарского края, верно?
Мы кивнули.
— Насколько я понимаю, вы в городе пару дней и уже столкнулись с бандой в метро и чем-то ещё, как вы изволили выразиться, посерьёзнее? У вас что, особенный навык находить неприятности? Простите, что начинаю разговор с этого вопроса, но… Вы когда планируете покинуть наш гостеприимный город?
Его взгляд оставался спокойным, почти сонным, а тон, с которым он об этом спросил, — на удивление вежливым.
— Когда решим второй вопрос, конечно же… — я толсто намекнул на то, что мы от него так просто не отстанем.
— Ладно, — кивнул он. — Давайте для начала покончим с формальностями. Вы напишете заявление по поводу банды, а у меня тут где-то были чистые листы…
— Не стоит, — перебила его Василиса. — Вот готовое заявление в двух экземплярах, — она положила два листа на стол.
Варфоломей бегло пробежался взглядом по бумагам и отложил их в сторону:
— Подготовились, значит? Хорошо, с этим покончено. Рассказывайте, что там у вас ещё стряслось?
— У нас есть подозрение, — сказал я, стараясь звучать ровно и буднично, без излишней торжественности, — что один двоедушник в Санкт-Петербурге находится в рабстве.
Варфоломей поджал губы и нахмурился, но перебивать не стал.
— Если конкретнее, мы имеем в виду Алконоста, — продолжил я. — Певицу Софью Андреевну Преображенскую. Полагаем, она находится под воздействием артефакта «Ошейник раба».
Варфоломей издал долгий, тяжёлый вздох. Так вздыхают люди, которым за пять минут до конца смены принесли запутанное и абсолютно бесперспективное дело.
— А какие факты вообще указывают на то, что Софья Андреевна в рабстве? — он скептически прищурился. — Она сама об этом заявила? Почему лично не пришла? Её что, в подвале на цепи держат?
— Нет, она не сознаётся, — ответил я. — Но, если на ней ошейник раба, её сознание порабощено. Она и не сможет прийти.
— Ну, допустим… — Варфоломей потёр свой лоб, всем своим видом показывая, как он не хочет в это ввязываться. — Обратите внимание: это лишь ваши догадки, я с выводами не спешу. Допустим, артефакт есть. Значит, есть и хозяин. И тут вырисовывается проблема: мало снять ошейник и сдать в хранилище, надо ещё доказать вину владельца. А это, уж поверьте моему опыту, та ещё головная боль. Вы хоть подозреваете кого-то конкретного?
— Да, — твёрдо сказала Василиса. — Некто Лев Весенний. Предположительно.
— Человек? — с надеждой зацепился за деталь Варфоломей.
— Насколько нам известно, да.
Инквизитор развёл руками, словно дело уже было закрыто:
— Ну вот вам и ответ. Если ваш Лев не круглый идиот, он просто скажет: «Я не я, и лошадь не моя». Он обычный человек, не фанатик и не двоедушник. Я вам гарантирую: он сделает круглые глаза, заявит, что знать не знает ни про какие артефакты, и мы ничего ему не предъявим. Бесперспективно.
Он помолчал, давая нам осознать.
— Дурацкая ситуация, правда? — добавил он. — Мы также связаны правилом Маскарада. И если он сам не сознается, то что мы сделаем? В большинстве случаев, когда посторонние находят и по незнанию применяют артефакты, мы просто стираем им память и отпускаем.
— По незнанию? — переспросил я. — А если он всё прекрасно понимал?
Варфоломей посмотрел на меня с нескрываемым скепсисом.
— Я вам про это битый час толкую: доказать это практически невозможно. Ошейник раба надевается один раз, и всё. Ни свидетелей, ни видеозаписей в таких делах не бывает. На нём, как правило, тоже не остаётся следов. Вот и попробуйте доказать, что это именно он его надел, а не всегда так было.
Василиса, которая всё это время сидела молча, вытащила телефон, что-то нашла, протянула Варфоломею.
— Посмотрите, — сказала она.
Варфоломей взял телефон, пролистал фотографии. Я знал, что там — Преображенская и Лев на катере, на вечеринке, у Лахта-Центра. Счастливые лица, дорогая машина (его), красивая жизнь.
— Смотрите. На руке у неё браслет, мы предполагаем, что это и
