он занят?
— Ждите. Я высчитываю статистическую вероятность двойни.
— Разнополой? — ошарашенно и в то же время скептически уточнила я.
— Именно.
— Чрезвычайно низкая. Но всегда можно повторить попытку.
— Попытки угрожают тройнями, это уже слишком.
С чего он вообще это взял? Или шутит?
— Вы не шутите? — уточнила я. — Звучит… немного бредово.
— Эликсиры, — коротко объяснил он. — Вызывают привыкание и увеличение вероятностей.
— А без них? Естественным путем?
— Тогда придется высчитывать вероятность старшинства.
— Старшинства кого? — кажется, я совсем уже ничего не понимала.
— Мальчика, конечно.
— Пятьдесят на пятьдесят, насколько я помню школьный курс физиологии.
— В нашем мире можно изменить соотношение. Но результат зависит от слишком многих факторов.
— Хотите-то вы кого? — не выдержала я.
— Я не могу выбрать, — это прозвучало раздраженно, но за раздражением угадывалась растерянность. Он что, никогда не задумывался об этом? Хотя бы… гипотетически! — А вы?
— Я хочу двоих, — серьезно ответила я. — Расти одной… грустно, а потом — еще и одиноко. И неважно кто… тут уж как получится. Я ведь не стану меньше любить дочь, если хотела сына. Или наоборот. Так зачем выбирать? Это мужчины всегда хотят кого-то определенного. Или наследника, или маленькую принцессу.
— Как видите, не всегда. Бывают более тяжелые случаи.
— Вижу, — я улыбнулась. — И, честно говоря, мне нравится, что вы не можете выбрать.
— Старшим должен быть мальчик, — убежденно сказал Дугал. — Младшая сестра — это причина взрослеть с чувством ответственности.
— Быть старшей сестрой — тоже полезно. Мне так кажется.
Мы дошли до ажурной решетки и свернули в распахнутые ворота парка. Там сейчас было тихо и безлюдно, шелестели под легким ветром раскидистые кроны, заливал усыпанные белым мелким песком дорожки желтоватый свет фонарей. Рокот прибоя доносился сюда слабым отголоском, а в кустах кричали какие-то ночные птицы.
Мы сели на скамейку под фонарем. Я прислонилась к плечу Дугала, почему-то это получилось легко и естественно. И так же естественно он положил руку мне на плечи, обнимая. Спросил:
— Не пора сменить платье на что-то более теплое?
— Нет! Мне… хорошо.
— Тогда давайте сменим кое-что другое.
В мою ладонь лег небольшой флакон, стекло было теплым, и я вдруг испугалась. Но сразу крепко сжала пальцы. Спросила отчего-то шепотом:
— Что там?
— Результат вчерашнего эксперимента. Рискнете?
— Рискну. Но мне интересно! Все еще без вопросов? — уточнила я.
— Без. Просто выпейте и представьте себя… собой. Собой настоящей, такой, какой вы себя помните и знаете, какой привыкли видеть в зеркале.
Себя? Салли… Фрейю? Не… не эту чертову Барби⁈
Я выпила залпом и крепко зажмурилась. Представить было легко. Гораздо легче, чем вообразить чистые чашки или это платье. Достаточно было вспомнить. Обычное утро. Как я босиком вхожу в ванную, смотрюсь в зеркало, приглаживаю встрепанные волосы пятерней, а они только еще сильнее лохматятся… умываюсь и иду в кухню, варить кофе. Ловлю отражение своей фигуры в темном стекле буфета и машу рукой: «Доброе утро, Салли!»
Только теперь, запоздало, накрыла тоска. Раньше, наверное, просто не до того было. Я вытерла слезы. Повернулась к Дугалу. Хотелось спросить — зачем это все?
Но он смотрел на меня… так странно. Внимательно, пристально и… нежно? Будто пытался запомнить каждую, самую мелкую деталь и в то же время оценить все… целиком. От босых ног до майки с… О, Боже! Старой, удобной, любимой, уже растянутой и сползающей с плеча, майки с Дартом Вейдером! Салли, ты в своем репертуаре. Но… Это же правда. Какая есть. Я провела пятерней по волосам. Как во сне. Как всегда по утрам. Встрепанная, неровные пряди торчат во все стороны. Вздохнула. Боже, какое счастье ощутить себя… нормальной? Без этого груза в лифчике! Легкой! Правильной. Не глянцевой куклой с надутыми губками.
Дугал придвинулся ближе, осторожно, будто боясь, что от любого его движения я вдруг испарюсь или растаю, коснулся щеки, мягко приподнял подбородок. Смотрел, не отрываясь, щурился, потом сказал:
— Серые. Правильно?
Я молча кивнула. Вдруг задрожали губы. Лицо Дугала расплылось перед глазами, и я все-таки спросила, всхлипнув:
— Зачем?
Он притянул меня к себе, я уткнулась в его плечо, ладонь прошлась по спине, успокаивающе, ласково.
— Я при всем желании не смог бы влюбиться в женщину, которую никогда не видел. Вы — не мисс Блер. Вы не подходите к ее внешности. Не представляете, какой невыносимый диссонанс. Какая раздражающая необходимость подстраивать и предполагать. Гадать, какие предположения верны, а какие нет. То тело — отвлекает. Сейчас вы настоящая. Удивительно правильная.
— Но ведь я… не смогу такой остаться?
— И незачем. Пазл сложился. У вопроса есть ответ, и он меня полностью устраивает.
Я обняла его, спросила зачем-то о том, что и так стало уже предельно ясно:
— Правда? И мы… у нас получилось? И все будет хорошо?
— Не узнаем, пока не переживем рассвет и несколько часов после. Мне жаль, я не привык… измерять свои чувства эфемерными определениями, которые нельзя потрогать и разложить на составляющие.
— Это ничего, — убежденно сказала я. — Правда. Я… я чувствую. И вовсе не обязательно измерять.
— Посмотрим.
Он замер, все так же меня обнимая. Медленно тянулась ночь. Говорить не хотелось, вообще ничего не хотелось. И спрашивать у Дугала, сколько еще будет действовать его эликсир, не хотелось тоже. Я просто вливала магию в иллюзию себя настоящей. Странно звучит. Грустно. Я не хотела, чтобы Фрейя Салливан оставалась лишь иллюзией. Но… пусть хотя бы так. Лучше иллюзия, чем вообще ничего.
Что бы ни принес нам этот рассвет, я хотела встретить его — собой. Не Шарлоттой. Мы с Дугалом оба этого заслуживаем.
— Чего будете бояться после? — вдруг спросил он. — Когда все это закончится.
Долго думать не пришлось.
— Родителей Шарлотты. То есть, встречи с ними. Они не мои родители, я не их дочь. Все это… нечестно! Но с этим придется что-то решать. Я не смогу… так.
— Нечестно будет, если вы солжете. Они должны знать.
— Да. Но как я им скажу? Как можно сказать такое? Не представляю.
— Правда не бывает лучше или хуже. Она просто есть. От формулировок ничего не изменится.
— Поможете мне?
— Конечно.
Я молча уткнулась лбом в его плечо.
Когда небо над деревьями посветлело,
