валяю, ага…
Если драки не избежать, надо бить первым.
Я ударил его не плазмоидом, а своим силовым полем, пытаясь достать его тонкое эфирное тело. Ударил, словно кнутом. Ударил так, как бил тогда, в коридоре офиса «Экспополиса». Ударил так, что Коля отлетел к стене.
— Жертву, так жертву, — сказал я сам себе перед ударом. — Я принесу тебя в жертву, но не тому, кому ты думаешь, а самому себе.
Я сказал так, потому что не верил ни в бога, ни в дьявола.
— Вот так, да⁈ — удивился Коля даже как-то обиженно и махнул в мою сторону рукой, из которой вылетело несколько искрящихся бело-голубым светом «электросварки» шариков. Однако они, подлетев к моей, поставленной перед ними ладони, все исчезли.
Пеньков махнул рукой ещё раз и ещё. Но всё с тем же результатом. Шарики летели в меня как из пулемёта, но растворялись при соприкосновении с моей ладонью. Без шума и пыли, только с лёгким потрескиванием.
В то же время я хлестал его своим «кнутом», как «сивку бурку», пытаясь выбить из него «всю дурь». Со всей «любовью» бил! От души, как говорится! От каждого удара Пенькова корёжило. К моему удивлению удар по нейронам, то есть по нервам, имел не просто болевой эффект, а эффект сверхболезненный. Через какое-то время у Коли энергия кончилась, а боль от моих ударов не прекращалась.
— Хватит! Хватит! — наконец-то взмолился он забившись в угол.
Ещё два раза ударив кнутом, я удивился тому, что активно дышу. Словно во время силовой нагрузки. А ещё я заметил, что во мне клокотали, соединившись, две силы: электрическая, пришедшая от плазмоидов, и биоэнергетическая, вливающаяся в меня таким потоком, что позавидовал бы Ниагарский водопад.
Коля сидел скрючившись, но мне не было его жалко. Моя левая рука, кроме того, что вбирала в себя плазмоидов, держала Пенькова, прижимая его силовым полем. Продолжала она его держать и сейчас.
— Отпусти, раздавишь, — наконец взмолился он.
— Не-е-е, — сказал я и несколько раз выдохнул, вытолкнув воздух диафрагмой. — Пока я не оторву тебе голову, я не успокоюсь. Ты же предлагал себя в жертву, вот и терпи.
Я так надавил на его нейронную оболочку, что она в конце концов лопнула, пропустив меня к эфирному телу, которое тоже лопнуло, как радужный мыльный пузырь, а там! Мама дорогая! Его астральное тело кипело и бурлило сине-лиловыми всполохами, словно северное сияние, а торсионные жгуты были не расслаблены, как у меня, когда я по ним перемещался из мира в мир, а напряжены, как торсионы на автомашине, выполняющие функцию рессор и пружин.
Видно было, что по ним шли потоки, но не силы, как у меня, а информации. Потоковый информационный обмен, мать его.
— Руби его! — крикнул я мысленно Флиберу и Флибер рубанул. Сине-фиолетовая аура вокруг Колиного тела стала медленно меркнуть и через минуту совсем погасла, а само тело обмякло и не сползло по стеночке, только потому, что находилось в углу. Его астральное тело погасло совсем. Я переключил свой взор на его эфирное тело и увидел, что и оно начало таять. Стала гаснуть и нейросеть.
— Млять! Что делать! Что делать! Что делать! — мне не хотелось, чтобы он умирал здесь.
— Давай вставим ему чужую матрицу, — сказал Флибер. — Я пока приторможу время, пока ты думаешь.
— А как это?
— Ну-у-у… Я же говорил. Мало ли кто умирает в данный момент.
— Но он же снова сойдёт с ума, когда воскреснет в чужом теле.
— Сойдёт, не сойдёт… Он и так в дурке. Посидит, оклемается. Всё лучше, чем умирать.
— И сколько ты так уже пересадил? — с подозрением спросил я.
— Не очень много. И только по указанию «твоего первого я».
— Не-е-е… Ну его на хрен! Умерла, так умерла. Запускай время.
Дверь распахнулась, я отступил в сторону, и к Пенькову метнулся санитар. На самом деле наша с Колей схватка промелькнула за пару секунд. Поэтому, наблюдающие за нами в дверное окошко, санитары во-первых, — всё видели, а во-вторых, — появились довольно быстро после того, как Коля разорвал ремни и метнулся от меня спиной к стенке, ударившись об неё головой. Я его руками не трогал. Зачем махал на него рукой? Да хрен его знает!
— Сердце остановилось, — сказал санитар, раскладывая Пенькова на полу и приступая к массажу сердца. — Покиньте палату, пожалуйста.
Уходя, я с трудом сдержал себя, чтобы сердце не запустить.
— Не-не-не… Умерла, так умерла, — снова успокоил я себя. — Я-то тут причём, если он и так был мёртвым? Он держался на чужом астрале!
— А что с другими, э-э-э, Колями? — спросил я Флибера.
— Все в таком же состоянии.
— О, как! — удивился я. — А челнок?
— Рванул, как ты говоришь, по бездорожью. И, я так и не понял, кто кого держал?
— Дела-а-а…
* * *
Кто-то, для кого время течёт не линейно, давно наблюдал за мирами, созданными Флибером и локализовал их в пространственно-временном коконе.
— А нельзя их оставить? — спросил я.
— Это физически невозможно.
— А можно, чтобы тохи не прилетали?
— Не возможно повлиять на будущее других миров.
— Ну, тогда, чтобы их не сбили?
— Нельзя. А зачем ты думаешь о них и за них?
— Ну… Мне их жалко.
— Да-а-а… В этом вы, люди отличаетесь от тех же тохов. Им никогда не придёт в голову мысль думать за другого и попытаться исправить ошибки других. Это их судьба. Тем более, что они ведь не умерли. Они впали в сон. Сон до тех пор, пока их не найдёшь ты и в тебя не вселится один из них. А потом и в других твоих коллег. Потом они будут жить в вашем мире и может быть этот симбиоз поможет человечеству. А может и не поможет. Кто знает?
— Так, значит, всё было зря?
— Для кого?
— Ну… Для этого мира…
— Разве ему от этого стало хуже? Мир существует и уже только это одно — хорошо. Помнишь? И он сказал, что это — хорошо.
— Помню. Тогда зачем это всё было нужно?
— Это же ты захотел? Тебе казалось, что тебе под силу изменить будущее. Оказалось, что можно, но только в своём мире, не создавая прокладок и не плодя
