Разъярился я, словно тигр, а защитить себя не мог никакими силами. В другой стране посылают картель, вызывают насмешника и холодной сталью сгоняют улыбку с физиономии, чтоб и другие язык попридержали. Но вот беда! Здесь никто вызова не понесет. Вызывать на дуэль письменно или устно бесполезно. Молодец тут же публично заорет, что его хотят убить. Щелкни его по носу за отказ от сатисфакции, он побежит к городскому старшине. И пожалуйста: за щелчок по носу плати три марки, за оплеуху — шесть. Моя жена устала платить штрафы за пощечины и оплеухи, а я имел полную возможность беспрерывно торчать в суде — уведомления поступали каждый день. Ни мне, ни моей жене выносить этакую жизнь стало не по силам.
По моем возвращении она беспрерывно жаловалась на плохое здоровье и, в конце концов, решив, что ей нужны лечебные купания, предложила поехать во Флиссинген. Я охотно согласился, думая избавиться от злопыхателей и насмешников.
Увы! Письма приходили день за днем, удары по моей супружеской чести так и сыпались. Однажды получил я записку следующего содержания: «Эх ты, простак! Ныне и услуги феи Маймуны излишни. Ты сам на своем верблюжьем горбу притащил жену свою на Арарат. Знай, что Флиссинген и есть тот самый Арарат, куда эльф Данеш доставил мужчину твоей жене, только, правда, не тебя. Полюбуйся-ка на ее новый чепец красного бархата, отделанный золотым позументом и кружевами: всякий раз, когда жена твоя надевает сей головной убор, это значит: мужа сегодня дома не будет. Эх ты, тряпка, дурачье!»
Лопнуло мое терпение. У жены действительно появился новый чепец, в точности такой, как обрисован в письме. Когда она его надевала, казалось, лицо ее излучает лукавое веселье. Пошли раздоры. Я уговаривал ее не носить чепец или, по крайности, не выходить в нем на улицу. Она делала мне на зло и только хохотала, наблюдая мое раздражение. Возненавидел я этот чепец, сил нет.
Как-то раз собрался я по делам в Антверпен. Я уже давно обратил внимание, что жены проявляют чрезвычайную заботу и нежность при известии об отъезде мужей. Моя супруга тоже была со мной очень ласкова и даже предложила проводить пешком, так как по песчаному берегу Флиссингена в карете не проехать. Отговаривал я ее — бесполезно. А мне то ли внутренний голос, то ли белый голубь шептали: не бери ее, пусть лучше дома останется. Никакие доводы не помогли, жена на своем настояла. И снова напялила проклятый красный чепец. В ответ на мои протесты только смеялась:
— Дурачок! Ну к кому здесь ревновать, здесь, в песчаных дюнах. К чайкам? К зверькам в норе?
Знает ли кто-нибудь из вас, господа, побережье Флиссингена? Если нет, стоит сказать несколько слов. Это обширная, богом забытая песчаная пустошь, где глубокие рытвины перемежаются холмами, поросшими рыжеватым кустарником, дроком, вереском; растительность, однако, не слишком высокая — вполне различимы рога пасущихся коров. Пастухи здесь передвигаются на ходулях. Эта пустошь отделяется от широкой полосы зыбучих песков длинной дамбой на забивных сваях. Гиблое место. Зыбучие пески! Здесь вода и земля соединились с одной целью: убивать все, что в них попадет. Благодатные по сути своей элементы в данном сочетании несут только смерть. Поверхность видится сухой и даже волнистой, словно море в легком ветре. Но этот морской песок обманчив. Сверху высушен ветром, чуть глубже — сырость, вода. Никакая трава здесь не растет. Горе тварям бескрылым, угодившим в хищную трясину, будь то человек или зверь. Песок моментально проваливается под ногами, и считай — пропал. Вытаскиваешь одну ногу, другая увязает еще глубже. Поначалу опасность кажется не так уж велика, и верится в возможность спасения. Но жадный и бездонный песок всасывает ноги, грудь, голову, заглатывает человека, словно змея голубя. Песок доходит до пояса, и тут отчаянье берет душу: ясно, что освободиться нельзя, каждое движение лишь приближает конец. Топь захватывает шею и подбородок, песок забивается в рот. Кричать бесполезно — все равно никто на помощь не придет. Услышав крики, убегают, ибо спасителю уготована участь жертвы. Песок смыкается над головой, лишь воронка обозначает могилу, да и то первый же порыв ветра сглаживает последний знак живого присутствия.
Мы об руку с супругой прогуливались по дамбе: справа холмистая пустошь, слева зыбучие пески.
— О, дорогая, — обратился я к ней, — в каком ликовании мы бы жили, если б не глупые препятствия. Мой путь к счастью прегражден красным чепцом. Не надевай его, любовь моя.
Она улыбнулась:
— Наши мнения очень схожи, но чепец освобождает мне путь к счастью.
— Надевай, бога ради, хоть три бархатных чепца сразу, но не в мое отсутствие.
— Я его и в руки не беру, когда тебя нет.
— Клянешься?
— Что значит «клянешься»? Может и попадается чепец на глаза. Что ж, ради такого пустяка клятвы раздавать?
— Тебе дороже я или чепец?
— Ты так его ненавидишь, что ненависть на меня переносишь!
— У меня есть основания не любить эту вещицу, но я вовсе не хочу с тобой ссориться. Обещай не надевать чепец!
— Какие глупости! Зачем это мне обещать?
— Сейчас объясню. Читай эту писанину из Нимвегена, — я подал ей злополучное письмо.
Лицо ее стало такого же цвета, как чепец, она затопала ногами, заскрежетала зубами:
— Буду, буду носить чепец всем на зло! — Скомкала письмо и бросила в зыбучий песок.
— А я говорю, не будешь! — закричал я, взбешенный, сорвал распроклятый чепец и швырнул вслед за письмом.
Дальнейшее станет понятней, господа, если описать вам наружность моей благоверной. В Голландии ссоры и драки супругов — обычное дело. Только чаще всего муж является к судье щеголять синяками. Здесь жены колотят мужей. Моя очень годилась для занятий такого рода. Выше меня на полголовы, плечи широченные, мощная грудь. Ей ничего не стоит держать ребенка на вытянутой руке. Обладательница таких ручек, понятно, не станет медлить с ответом на оскорбление. И с головы подобной женщиы я посмел сорвать чепец.
Разъяренным слоном ринулась она и толкнула меня в грудь кулаками: полетел я с высокой дамбы на сторону пустоши в одну из ям, заполненных едким солоноватым раствором: в такой, с позволения сказать, «среде» даже пиявка долго не протянет, а человеку единая капля рот обожжет, вздумай он пробу снять. Почва разъедает пузырями кожу получше крапивы. Я врезался головой в этот раствор по самый подбородок — лишь присутствие духа спасло меня от весьма плачевной кончины. И то сказать, лучший пловец забудет свое искусство, увязнув головой в иле. Кое-как выбрался я из ямы: глаза мучительно болели и не раскрывались, залепленные грязью в соляных кристаллах; уж не помню, сколько минут отплевывал мерзкую жижу, забившую рот и нос, а в ушах звенело так, что вообще ничего не слышал. С трудом поднялся, отчаянно растирая глаза Кулаками, кожа горела, словно залепленная жгучим пластырем. Постепенно принялся соображать, что вокруг происходит. Жены нигде не видать. Куда она подевалась? Кричать не мог, позвать ее не мог — все хрипел и откашливался. Чтобы влезть на дамбу, необходимо было обойти скользкие рытвины и ямы — нечего и думать вскарабкаться по высоченным столбам. Прошло какое-то время, прежде чем я добрался до дамбы. На дорожке никого нет. Повернул я голову в сторону зыбучих песков и остолбенел: дурная баба кинулась доставать свой драгоценный чепец, достала-таки, увенчала главу свою и… теперь на поверхности песка виднелись только голова и протянутые руки.
