Жуть да и только! Глаза уставились на меня с чудовищным укором, судорожно растопыренные пальцы искали опору в пустоте, широко раскрытые губы молчали — заживо погребенная, она еще жила. Нимало не раздумывая, я бросился к ней на помощь. Заметив это, она резко стукнула ладонями по песку — плечи ее приподнялись, но руки увязли окончательно. Она, возможно, не желала никакой помощи от меня.
Я и без того ничего не смог сделать: пробежав сколько-то шагов, почувствовал, что земля уходит из-под ног. Теперь уже мне грозила немедленная гибель. То ли разумом, то ли инстинктом я принял единственно верное решение и бросился плашмя, лицом вниз, дабы равномерно распределить на поверхности тяжесть тела: если б я, растерявшись, остался стоять, песок быстрехонько бы меня засосал. Осторожно высвободив руку, потом ногу, я пополз обратно. Не помню, сколько продолжалось кропотливое это отступление. Пока я таким способом пятился к дамбе, несчастная женщина на глазах у меня исчезла в трясине — шея, подбородок, губы. Взгляд ее сверлил меня раскаленно, неотступно, а затем похолодел, остекленел. И пока губы ее были раскрыты, в ушах моих гневным гулом морского прибоя раздавалось: будь проклят, будь проклят!
Когда я в конце концов взобрался на дамбу и, потный, дрожащий от напряжения и ужаса, посмотрел вниз, то увидел лишь красный чепец. Ветер встрепенулся, подхватил его и погнал в направлении ко мне. Я бросился от него в сторону и побежал, словно одержимый, по бездорожью, по сыпучим холмам, прямиком через осиновую рощу в белой листве, через сухостой; я бежал по обманчивым лужайкам — сверху зеленая трава, в траве лужи и топь, где живут лягушки и гнездятся морские птицы, где скрываются выдры и сурки. В голове гудело: «убийца!». «Убийца», — хрипели жабы, «убийца», — кричали птицы. Трухлявые деревья грозились схватить корявыми ветками, колючий куст ежевики вцепился в ногу: «держи, я поймал убийцу!»
Мертвое и живое соединилось в общем обвинении. А я бежал, бежал, пока какие-то стены не преградили путь; я очутился в заброшенном торфянике. Дальше дороги не было. Казалось, возмущенная природа полонила меня. И я рухнул от усталости.
Старые торфяные разработки поросли свежим мхом, я растянулся на этом ковре. Немного успокоившись, принялся наводить порядок в расстроенных своих мозгах.
Надо оправдаться. Перед лягушками, птицами, ящерицами, перед жалкими деревьями, что там и сям вытягивали длинные кривые сучья, словно предлагая: «Решайся, выбирай! Выбирай самый прочный и красивый».
Я защищался. Разве я убийца? Я жену и пальцем не тронул. Напротив, она столкнула меня с дамбы и я чудом спасся. И сама пошла на верную гибель. Вольно прыгать за чепцом в зыбучие пески! Сама смерть накликала.
«Но зачем ты бросил чепец на песок?» — вопросили птицы, жабы и ящерицы.
А разве я не имел оснований? Разве каждый раз, когда чепец надевался, мое достоинство супруга не терпело чувствительного удара? Разве она не выставила меня на посмешище? Должно, что ли, почитать за счастье, когда из тебя делают паяца, шута, козла отпущения? Я, в сущности, защитник чести и добродетели. Когда она пустилась в погоню за чепцом, то решила убить и себя, и свою честь, и свою добродетель. Трижды самоубийца, во всем виновная!
— Ха-ха, — смеялись птицы и звери. — Ха-ха, — смеялся ветер в диких травах.
И никто в целом свете не вступился за меня.
Все четыре животворные стихии ополчились против, все мертвое и живое восстало противу меня. Каждый человек в этом мире — от мала до велика, красивый и безобразный, белый, черный, желтого или оливкового цвета, — каждый, увидев меня, скажет не раздумывая: его надо травить и преследовать. Города, большие дома, хижины, весь род человеческий — все против меня. При виде любого обиталища надо бежать, бежать!
Но ведь я не убийца!
Что толку? Кто мне поверит? Мою жену нигде не отыщут. Последний раз ее видели со мной на прогулке. А найдут чепец возле дамбы — вот вам лучшее неопровержимое доказательство моей вины. Но это не так! Я не убийца. Неужели нас никто не видел? Неужели некому засвидетельствовать в мою пользу?
Взмах крыла, легкое прикосновение к щеке. Это ты, благой мой спутник, белый голубь! Ты подтверждаешь, что я не убийца.
Я взглянул на плечо. Увы! Там сидел не белый голубь, а черная птица. Скорее всего, ворон. И он сказал: ты преступник, убийца!
И с тех пор сидит ворон на моем плече. И сейчас сидит. Разве не видите, милостивые господа?
(— Наконец-то! Признание по всей форме, не допускающее никаких фарисейских уловок, — торжественно возвестил советник и окунул перо в чернильницу, дабы подписать протокол. — Лазеек нет. Ты сам предал себя палачу и расстрелом не отделаешься, «Uxoricidium — убийство законной жены. Четвертование с предварительным отсечением правой руки».
— Постойте, есть серьезное возражение, — прервал князь. — Женоубийство implicite[61] констатируется, не отрицается, более того, benevole[62] признается. Имеется важный закон, декларированный одним святым королем. Венгерским, но тем не менее святым. Sanctus Ladislaus Rex. Его максима, священная для всего католическо-хрнстианского мира. гласит: уличит муж в неверности жену свою и убьет, ответ за сие держит он перед господом.
— Да, пагубный лиходей, тебе небось и не снилось, что сам король Ласло вытащит тебя за волосы из limbus.[63] Ergo «fiat piscis».[64] Причислим и это к знаменитым деяниям святого Ласло.)
Часть одиннадцатая
ВО ВЛАСТИ ДЬЯВОЛА
Рыцари козла
Настала ночь. Местность, в которой я очутился, пользовалась дурной славой: сборный пункт ведьм и злых духов. Когда тьма сгустилась, принялись блуждающие огоньки на болотных кочках танцевать нечто вроде менуэта. Темнота зловеще зашумела, засвистела; слеталась стая ведьм препротивной наружности — с волосней на подбородке, с бородавками на носу. Они принеслись на конях, если так можно назвать белесых призраков. Каждая ведьма привязала своего скакуна к сухой ветке, и болтались в воздухе расплывчатые мужские силуэты, стуча пятками. А ведьмы держали совет: сообщали друг другу о мрачных своих подвигах за день.
Первая похвасталась:
— Одну влюбленную дуру я с помощью красного чепца заманила в зыбучие пески. Жаль, муженьку ее удалось удрать.
Тогда набросились на нее другие ведьмы и принялись колотить плетками-семихвостками: зачем, дескать, ее мужа упустила!
— Оставьте меня, — возопила бедная жертва, — он еще свое получит.
Я от ужаса всем телом прижался к земле. Заговорили ведьмы о перспективах грядущего дня. Надобно большой торговый караван, следующий из Герцогенбуша в Антверпен, отдать на разграбление «рыцарям козла».
