— Все будет хорошо, все будет отлично.
Он теснее прижал к себе Рут и гладил ее по голове, молча ожидая момента, когда она покинет мир своих тяжелых грез и вернется к нему. Кора стояла безмолвно. Прикусив нижнюю губу, она с тревогой смотрела на Рут и просто не знала, что ей делать в таком щекотливом положении. Джордж, стараясь успокоить девушку, улыбнулся и кивком показал ей на стоящее рядом кресло, но она не могла не заметить, что сам он отчаянно встревожен. Осторожно присев на краешек кресла, Кора сложила руки на коленях и ждала.
Рут медленно приходила в себя. И вот она как будто очнулась и осознала, что находится в объятиях Джорджа. Не сразу ей удалось вспомнить, где она. Рут с искренним удивлением взглянула на Джорджа, не понимая, откуда он взялся. Она, правда, слышала, как он окликнул ее, но в тот момент его голос потерялся в гуле голосов обитателей Сент-Джайлза, а потому реальность, примешавшаяся к страшному миру ее воспоминаний, растворилась в нем почти бесследно. В минуты, когда ее терзали жестокие воспоминания об ужасах прошлой жизни, она никогда не плакала. Но вот теперь слезы неудержимо хлынули из ее глаз, и она горько разрыдалась.
— Рут, все плохое в прошлом, — нежно произнес Джордж. — Теперь вы здесь, со мной. И вы никогда больше не покинете этот дом. Любовь моя, я не позволю вам еще раз исчезнуть из моей жизни.
Рыдания Рут мало-помалу утихали. Подняв глаза, она увидела его тревожную и нежную улыбку. И вдруг отпрянула, оттолкнувшись рукой от его груди. Потом опять взглянула на него, все еще смущенная и страдающая, и окончательно пришла в себя, осознав, где она находится и кто рядом с ней.
Она оглянулась и, увидев Кору, поняла, как та взволнованна и испуганна.
— Миссис Прайс… — почти неслышно прошептала девушка.
В этот момент Рут нестерпимо захотелось бежать. Бежать отсюда, чтобы никто не видел ее слабости, заплаканного лица, мучительного взгляда… Бежать, бежать…
Вырвавшись из объятий Джорджа, она сделала шаг назад, затем повернулась, бросилась к дверям и, выскользнув из них, опрометью бросилась по лестнице в сторону своей спальни, указанной ей раньше экономкой.
Кора двинулась было за ней.
— Я должна идти…
— Нет, — сказал Джордж, остановив ее за руку и возвращая назад.
— oНо почему?..
— Она слишком измучена теперь, — ответил он со вздохом. — Ей просто необходимо побыть одной. Садитесь, мисс Ренфрю. Надеюсь, вы хорошо себя чувствовали здесь в мое отсутствие?
— О да, — ответила девушка, но по выра — щению ее лица он понял, что эти слова далеко не отражают ее истинных чувств. — Такое ощущение, как тогда, у меня на приеме… Только этот день гораздо хуже того. Я рада, милорд, что вы появились. Но почему так расстроилась миссис Прайс? Наверное, из-за меня? — продолжала она и вдруг покраснела, сообразив, что последние ее слова отзываются некоторой самонадеянностью. — Простите, я не имела в виду…
— . Думаю, что из-за музыки, — ответил Джордж. — Помнится, она рассказывала как-то, что ее покойная матушка очень любила музицировать.
— Выходит, я, действительно, виновата! — воскликнула огорченная Кора.
Джордж стоял задумавшись. Он пытался представить себе, какие ужасные картины явились несколько минут назад перед мысленным взором Рут, но, услышав слова Коры, повернулся к ней и твердо сказал:
— Нет, это не из-за вашей музыки, мисс Ренфрю. Это из-за воспоминаний, которые пробудила музыка. Пожалуйста, прошу вас, не корите себя, вы ни в чем не виноваты.
— Вы хорошо знаете миссис Прайс? — робко спросила девушка.
— В общем, да, знаю, но, наверное, недостаточно хорошо, — ответил он. — Скажите, Генри уже уехал с письмом для вашей матушки?
Уже перевалило за полночь, но Рут все еще сидела в своей спальне. Огонь в камине почти угас, но она ничего не делала, чтобы поддержать его. Еще раньше она переоделась в ночную рубашку и халат, найденные ею на постели; там же лежал и ночной чепец, но она еще не надевала его, а просто распустила волосы, и золотисто-рыжие локоны живописно рассыпались по плечам. Так она и осталась сидеть в кресле, совершенно неподвижная, опустив на колени руки, в одной из которых держала забытый гребень.
Глаза ее ничего не выражали, ибо мысль беспорядочно бродила во всех направлениях, останавливаясь то на одном, то на другом моменте сегодняшних событий и вновь погружая сознание во тьму забвения. Вечером, убежав из гостиной в спальню и побыв совершенно одна, Рут немного успокоилась, но желания возвращаться к оставшимся там Коре и Джорджу у нее не возникло, хотя она и понимала, что они встревожены ее бегством. Но сил не оставалось даже на то, чтобы перебраться из кресла в постель, хотя все тело ее закоченело.
Дверь тихонько открылась, и вошел Джордж. Она повернула голову, посмотрела на него без тени удивления и ничего не сказала. Его глаза ненадолго задержались на ней. Он сразу подошёл к камину и занялся угасающим пламенем, подкинув туда сухих дров, сложенных горкой рядом. Когда огонь вновь разгорелся, он встал с колен и обтер руки носовым платком. В спальне было очень холодно.
Подойдя к Рут, он склонился над ней, забрал гребень и, охватив кисти ее холодных рук своими жаркими ладонями, стал отогревать их дыханием, как отогревают замерзшую птичку.
— Если уж вы не заботитесь о поддержании огня, так пользуйтесь хотя бы муфтой, — сказал он шутливо, хотя чувствовалось, что ему было совсем не до веселья.
Она подняла свои большие серые глаза и посмотрела на него каким-то отсутствующим, отрешенным взглядом, который потряс Джорджа до глубины души. Он тотчас поднял ее на руки, сел в кресло и усадил к себе на колени, положив ее голову к себе на плечо.
— Это уж слишком, — хрипло сказал он. — Разве вы не понимаете, любовь моя? Ведь Джонс мертв. Мортон-младший тоже мертв. Вы здесь со мной, в полной безопасности, никто и ничто не причинит вам вреда.
Рут заплакала. Ледяной холод, пронизывающий все ее тело до состояния полной бесчувственности, начал таять под действием тепла и заботы Джорджа. Все ее тревоги о Коре, ее ужас от того, что она осмелилась выстрелить в Чарльза, все страхи, что она пережила, думая о Джордже, пока он отсутствовал, сейчас отступили, отхлынули от нее, сменившись обильными, благодатными слезами.
Джордж крепко держал ее в объятиях, целовал волосы, шептал успокоительные слова. Сжимая ее заледеневшие пальцы, он чувствовал, как они начинают отогреваться, будто жизненные силы переливались в них из его горячих ладоней. И наконец, когда поток ее слез стал заметно иссякать, он сказал:
— Ну, довольно, любовь моя, довольно… У меня всего один платок, да и тот весь в саже, так что я могу, конечно, предложить его, чтобы вы осушили им ваши прелестные глазки и щечки, но вы рискуете перепачкаться.
