Здесь были установлены ворота из толстых бревен. Причем, ворота странные. Они никуда не вели. И ворот этих было трое или даже четверо. Стояли они в один ряд.
Я подошел к воротам поближе и тогда лишь разглядел: на верхних перекладинах лениво покачивались от ветра аккуратные веревочные петли. Больше никого и ничего под этими воротами не было…
…В Ленинграде в 1946 году возникла ситуация, похожая на ту, которую мы с вами, читатель, сейчас разбираем.
В самом конце войны удалось взять в плен солдат и офицеров той фашистской воинской части, которая зверствовала на территории Ленинградской области. Убивали людей. Жгли дома. Думали, им, завтрашним победителям, все сойдет. А их отыскали в Пруссии. Привезли в Ленинград. Началось следствие. Потом суд. О каждом этапе этого небывалого события ежедневно сообщала «Ленинградская правда». Она публиковала статьи и стенографические отчеты. Их читал и слушал по радио весь Ленинград и вся еще полусожженная, разграбленная оккупантами область.
Помню, зимой 1945 года та же «Ленинградская правда» опубликовала стихи поэта Владимира Лифшица:
Хочу, чтобы в Берлин вошла война.Хочу, чтобы дрожал он ежечасно.Хочу, чтобы любая сторонаПри артобстреле в нем была опасна.
Чтоб он познал и смерть, и хлад, и глад,И чтобы знал, детей моих убийца,Что это я, что это Ленинград,Пришел к нему за муки расплатиться.
И вот уже был разгромлен Берлин. Мало того, удалось поймать тех, кто стоял кольцом вокруг нашего города, перекрывая пути-дороги, чтобы мы поскорее умерли от голода, и кто совершил много других злодеяний.
Когда процесс еще только готовился, ленинградцы ждали: будут кое-какие формальности. Иначе нельзя. А потом весь этот захваченный в плен гитлеровский полк расстреляют. Кто-то предложил даже: расстреливать на Дворцовой площади. Мол, собирались, голубчики, по ней маршировать, чтобы потом смести город с лица земли. Собирались все распахать — и Зимний дворец с Эрмитажем, и Адмиралтейство, и Невский проспект — прямой, как шпага Петра Великого. Валяйте, маршируйте по Невскому. В последний раз.
Но вот что произвело очень сильное впечатление: еще до начала суда доставленные гитлеровцы подверглись проверке. Выяснили: в злодеяниях участвовали не все. Кто не участвовал, считался просто пленным. Смертная казнь ему не угрожала. Из целой воинской части на скамью подсудимых попали 11 человек.
На процесс пускали по специальным пропускам. Рвался на заседания весь Ленинград. Особенно блокадники. Мне отец достал однажды билет. Я ведь тоже блокадник. Я сидел в зале. Видел этих солдат — настоящих гитлеровцев — в пяти метрах от себя. Аккуратных. Выбритых. Вымытых. В новенькой мышиного цвета форме. Только не было погон и разных там медалей и крестов: за Восточный поход, за сидение под Ленинградом и т. д.
Но что потрясло лично меня. Перед женщиной-судьей лежал длинный список мирных жителей, которые погибли в нескольких деревнях. Судья дотошно выясняла, кто из солдат или офицеров был причастен к гибели того или иного колхозника.
Она опрашивала свидетелей. Это были все больше женщины. У кого убили мужа. У кого родителей или ребенка. Некоторые плакали. Одна молодая свидетельница, когда ей велели подойти и показать, кого из обвиняемых она знает, — встала, подошла, вытянула руку и вдруг закричала ужасным голосом: «Вот этот! Вот этот!»
Судья спросила: «Что "вот этот"? Что он сделал?» Свидетельница стиснула зубы. Побледнела и упала в обморок. Двое караульных солдат вынесли ее в соседнюю комнату на руках. Потом она вернулась. Но никаких вопросов ей больше не задавали. Все было очевидно и так.
Еще одну свидетельницу после негромкого выступления про то, как убили ее маленького сына, прямо в зале уложили на носилки и увезли на «скорой помощи». Минут пять после этого никто не мог произнести ни слова.
А еще спустя полчаса произошло невероятное. Две свидетельницы обвиняли щуплого Шульца, что сидел на скамье подсудимых, в убийстве какого-то Мишки. Но третья женщина, в ярком платке, нелепом в суде, вскочила с места и крикнула: «Шульца не трожьте. Шульц не убивал. Стрелял в Мишку Ганс. Его здесь нет. Они с Шульцем похожи. Шульц, правда, сжег два дома». То есть шло скрупулезнейшее выяснение вины каждого солдата и офицера.
Сколько там сожгли домов, я уже не помню. Убили эти 11 немецких солдат человек 50 или 60 — по солоухинскому размаху немного. Стенографический отчет, я полагаю, сохранился до сих пор. Там есть точные цифры.
Шульц и его сослуживцы были недавние враги советского народа, оккупанты. Ничего, кроме бед и несчастий, они в Ленинградскую область с собой не принесли. Я потом видел этого Шульца в кузове полуторки, которая медленно, плавно подплывала к воротцам, где болтались веревочные петли. Шульцу было плохо, как той женщине, которую увезли в больницу из зала суда. И снова двое крепких наших солдат бережно поддержали теряющего силы человека, чтобы он не упал на дно кузова, а стоя доехал до перекладины.
Но прежде, чем дело дошло до петли, несколько месяцев продолжалось скрупулезное следствие, пока вина каждого немецкого солдата, взятого в плен со шмайссером в руках, не была публично, с участием здравомыслящих свидетелей и падающих в обморок пострадавших доказана.
* * *
Мы же отметим: ни одно из 150 убийств мирных жителей, которые В. А. Солоухин приписал А. П. Голикову в «романе» «Соленое озеро», не имеет убедительных доказательств и не может считаться достоверным.
Хичкок из Переделкина. Когда родился А. П. Голиков?Я подхожу к главному эпизоду «романа» В. А. Солоухина. Название эпизода красуется на обложке. Соленое озеро реально существует. Оно неописуемой красоты. Однажды я провел на его берегу в полном одиночестве несколько часов. Именно здесь, если верить Солоухину, Аркадий Голиков совершил свое главное злодеяние против хакасского народа.
Начиная с обложки, умело дразня воображение, Солоухин готовил нас к ужасу этого трагического события, подбрасывая по дороге злодейские эпизоды меньшего размера, к которым якобы тоже имел отношение Голиков.
Вскользь брошенными фразами, приводя ужасающие подробности, Солоухин подталкивал нас к мысли, что европейская цивилизация подобной жестокости еще не знала. А если и знала, то где-нибудь в Средние века.
Так, Солоухин писал: «Трупами расстрелянных (Голиков. — Б. К.) набил колодец». Поскольку речь в данном случае шла, как я понимаю, о конкретном колодце, то мне, рядовому читателю, было любопытно узнать: в каком селении он стоял? Какого числа, какого месяца, а заодно и в каком году случилось подобное заполнение колодца? Кто именно пострадал? В деревнях подробности таких событий помнят четко. И, если бы это не сильно затруднило автора, откуда ему стало известно о трагическом эпизоде?
Однако Владимир Алексеевич был человек занятой. Мелочами не занимался.
Или такая художническая деталь: «Запихивал (все тот же Голиков. — Б. К.) людей живыми под лед». Опять, естественно, без всяких доказательств и подробностей. Но эмоциональное напряжение от страницы к странице в «романе» возрастало. Что ни говори: мастер, лауреат.
Кроме того, у Солоухина появился еще один помощник-«голиковед», еще один хакасский писатель Г. Ф. Топанов. Он утверждал: Голиков «рубил (хакасов. — Б. К.) и в воду приказывал кидать. Кровь всегда (?!) в озере красная была»[87].
Вслед за тем нездоровые фантазии рассказчиков и самого писателя Солоухина уже работали, не ведая тормозов: «Без суда расстреливал, шашками (мертвых? — Б. К.) рубил и под лед сам их трупы прятал (?!)»[88]. То есть влияние восточно-сатрапьего эпоса, несомненно, усиливалось.
А еще в книге «Соленое озеро» имелись такие подробности: в результате всего этого рыба в Соленом озере была (и осталась!) необыкновенной жирности и очень большого размера. Какие-то невиданные мутанты. Что-то вроде молочных поросят с плавниками. И многие местные жители с голиковских времен, то есть с 1922 года, будто бы озерную рыбу вообще не едят. Существует поверье, что она до сих пор питается теми самыми трупами.
Но и такой водопад художественных подробностей служил в романе всего лишь предуведомлением. Это была лишь психическая подготовка к тому, чем нас должны были потрясти писатель Солоухин и его историко-мозговой штаб, который снабжал Владимира Алексеевича ужасами…
Если верить Солоухину и его информаторам, то получается, что кроме Аркадия Голикова в Хакасии с 1917 по 1924 год никто больше не воевал. Голикову приходилось перетряхивать всю историю Хакасии за этот период одному.
Если верить новоявленному «голиковеду» Топанову, что «вода (в Соленом озере. — Б. К.) всегда (?!) красная была (от крови. — Б. К.)», рубить людям головы требовалось регулярно: чтобы не падал (в озере!) гемоглобин. Только оставалось непонятно: зачем? И где можно было взять столько хакасов? Ведь в 1914 году их было всего 40 000. А в годы революции и без участия Голикова их осталось много меньше.
