Между тем наши погранзаставы, которые создавали заслон для передвижений боевиков и дельцов наркобизнеса, а подчас это были одни и те же люди, стали объектом постоянных нападений со стороны Афганистана. Росло число жертв. Пришлось в ответ подавлять огневые точки на афганской территории. Была задействована и авиация.
Мой приезд в Кабул был вызван всеми этими обстоятельствами. Остановились в полуразрушенной гостинице «Интер-континенталь» – функционировала только одна ее часть. Сразу же скажу, что все мы почувствовали особо теплое отношение обслуживающего персонала к нам. А один из офицеров приставленной к нам афганской охраны подошел и тихо сказал по-русски: «Я учился в Советском Союзе, не забуду никогда».
Через несколько часов после прибытия мы отправились на встречу с президентом Раббани. Разговор с ним носил общий характер, за исключением его настойчивого призыва возобновить деятельность российского посольства в Кабуле. В это время, как бы в виде аргумента против его слов, раздалось несколько взрывов. Начался обстрел со стороны Хекматьяра. Формальный премьер-министр коалиционного правительства, он выступил против Раббани и, главным образом, против Ахмад Шаха Масуда, под командованием которого была реальная вооруженная сила. Я знал, что здания нашего посольства, расположенные компактно на большой территории в Кабуле, после того как все сотрудники выехали на родину, были целиком разрушены, разграблены. Хотелось убедиться в этом и самому. Поэтому спросил президента, могу ли я посетить посольство. Мне под благовидным предлогом обеспечения безопасности не разрешили сделать это.
Причина, очевидно, заключалась в том, что наше посольство находилось в той зоне Кабула, которую уже оккупировали отряды Хекматьяра. Раббани, по-видимому, не хотел, чтобы я убедился, что столица не находится полностью под его контролем. Я попросил дать мне возможность встретиться с Хекматьяром. Однако такая встреча не состоялась, как мне объяснили, из-за невозможности связаться с ним. Да и вопрос о возобновлении работы нашего посольства возник в основном по престижным соображениям, хотя во время встречи с Ахмад Шахом Масудом я убедился в его стремлении развивать разносторонние отношения с Россией, особенно в области военно-технического сотрудничества.
И до приезда в Кабул я понимал, что основная беседа состоится с Ахмад Шахом Масудом (афганцы к его имени обязательно прибавляли слово «мухандис», что по-русски означает инженер).
Ахмад Шах – один из ведущих полевых командиров, который вел борьбу против нашей армии в Афганистане. В основном совершал набеги из своего неприступного ущелья Панджшер. Его называли «панджшерский лев». Так же как и Раббани, Ахмад Шах – таджик. Я думаю, что ситуация в Таджикистане эмоционально на них воздействовала больше, чем на других.
Но начал я свой разговор с ним не с таджикских событий. Когда ехал в его резиденцию, мой афганский коллега рассказал, что «охранник Ахмад Шаха из русских» на днях женился на афганской девушке, обрел семью. Этот рассказ меня заинтриговал. По моей просьбе Ахмад Шах позвал «русского охранника» в комнату, где мы находились вдвоем плюс приехавший со мной в Кабул переводчик И.Л. Токарев, прекрасно говорящий на дари. Вошел здоровенный парень в афганской одежде с автоматом. Черная окладистая борода (потом мне сказали, что он красит волосы и бороду в черный цвет) обрамляла уже не скажешь европейское, а с восточным налетом лицо. Я стал расспрашивать его, он отвечал по-русски чисто, но с некоторым напряжением. С Ахмад Шахом и другими говорил совершенно свободно на дари. Ахмад Шах сказал, что только очень узкий круг людей знает о том, что его охранник – русский, остальные считают его афганцем. Сам «русский охранник» (я не хотел бы называть его фамилию) рассказал свою историю: был направлен в разведку, в бою был тяжело ранен, взяли в плен в бессознательном состоянии бойцы Ахмад Шаха, выходили («Разве я могу это забыть!»), принял ислам, поступил в личную охрану инженера Ахмад Шаха («Готов за него отдать жизнь!»), приезжали мать с сестрой, уговаривали хоть на время приехать домой, и начальник разрешил, но он отказался.
Однако русское (или украинское) нутро в нем все-таки осталось. Оставив нас с Ахмад Шахом, «русский охранник» вышел в другое помещение, где сидели прибывшие со мной из Москвы. Г.А. Хабаров позже рассказал мне, что во время разговора с ним – задушевного, с подробностями о нашей стране, о нашем житье-бытье – «русский охранник» встал и быстро ушел. Геннадий Алексеевич заметил у него на глазах слезы…
Трехчасовой разговор с Ахмад Шахом получился максимально деловым. Я изложил ему наше видение ситуации в Таджикистане и в Афганистане. Сказал напрямик, что мы неизбежно усилим военные действия в том случае, если российские и таджикские пограничники будут подвергаться ударам. «Мы научены горьким опытом и, конечно, вводить войска на территорию Афганистана не собираемся. Но поверьте, Ахмад Шах, что у нас есть возможность защитить свои интересы без сухопутной интервенции», – сказал я.
Однако такая эскалация не отвечает интересам ни России, ни Афганистана, ни Таджикистана. С напряженным вниманием Ахмад Шах вслушивался в мои слова о том, что у нас есть информация о заинтересованности в усилении конфронтации между Россией и Афганистаном тех сил, которые противятся стабильности в северной части его страны.
Сказал Ахмад Шаху, что мы стремимся к политическому, несиловому урегулированию в Таджикистане. При этом мы считаем, что нужно начинать переговоры между Душанбе и оппозицией при одновременном проведении многосторонних встреч с участием России, Афганистана, Таджикистана, Узбекистана и Ирана. Возможно участие и других центральноазиатских государств. Для создания наилучших условий мирного урегулирования следовало бы прекратить с двух сторон вооруженные действия на границе, отказаться от инфильтрации исламских боевиков в Таджикистан и начать процесс возвращения беженцев, гарантировав им безопасность и помощь в обустройстве.
Собеседник не только согласился со всем этим, но проявил живой интерес в организации моей встречи с руководителем таджикско-исламской оппозиции Нури. Конфиденциальный контакт с ним состоялся 31 июля. Это была первая встреча российского представителя с руководителем самой крупной таджикской антиправительственной силы, бросившей вооруженный вызов президенту Таджикистана Э. Рахмонову. Разговор состоялся предельно откровенный, но общались через переводчика, хотя позже, встречаясь с Нури в Москве, я убедился в том, что он вполне прилично говорит по-русски.
Нури оставил о себе хорошее впечатление. Мне рассказали, что он пришел в активную борьбу с правительством не сразу – был «рядовым» муллой, но, может быть, отличался от других мулл тем, что начал открыто выступать против коррупции и его посадили в тюрьму.
