– Ы ас ааил! – промычал Морган.
– Я вас не травил. Вы меня завтра еще поблагодарите. Как говорится, пей-гуляй-веселись! завтра будет поздно!
Сара смеялась и, похоже, не замечала, что масато больше льется ей на рубашку, чем в рот. И Морган тоже засмеялся, и в голову ему пришло, что они пьяны. То ли дело было в «масато», то ли просто в невероятном облегчении после напастей последних дней. Кто знает? Ему хорошо. Он счастлив. Двое самых близких ему людей рядом, остальное не важно.
Он упал на землю и стал кататься по пыли, не чувствуя больше ни жары, ни боли, которая терзала до этого его тело и душу. Он слышал только смех Сары – он музыкой разливался в воздухе, птичьими пересвистами, пением ангелов. И была музыка – глубокая и пульсирующая – у него в душе, в груди, она звучала в ритме сердца. И свет костров взвивался до небес, а когда женщины повели хоровод вокруг костра, кожа их блестела, как оникс.
Руки и ладони их плавно извивались, перетекали по кругу, – каждое движение было полно смысла, – вот если бы только понимать язык жестов! А вот и Сара оказалась среди них, – ясная звездочка на небе ночном, и на волосах ее – медные отсветы костра. Сара кружится, повторяя движения других. Она скользит к огню – и красота ее расцветает, как роза из бутона, золотые волосы струятся по плечам, она грациозна, как кошка, и вся подчинена ритму там-тама. Она уже без рубашки и – подобно местным девушкам – танцует с обнаженной грудью, появляясь и исчезая в зареве костра. У него возникло желание подбежать к ней и прикрыть ее прекрасные груди, но он не может даже шелохнуться. Он завороженно смотрит на нее – на медные огни на белой ее коже, на темно-золотые соски, на восторженное выражение лица… И вот она напротив него, а он лежит на земле, и она возносит руки высоко над головой. Плавным движением она привстает на носки, свободно поднимает ногу в высоком изгибе и кружится – восхитительная марионетка, направляемая незримыми нитями…
– Морган, – Она засмеялась. – Потанцуй со мной.
Он встал – медленно, робко. Генри появился и исчез из его поля зрения – он тоже был среди танцующих. Морган чувствовал себя неловко. Он вожделел. Он был пьян. Он был… сумасшедше счастлив, и его влекло к этой удивительной женщине.
– Ну разве это не чудо? – спросила она, сияя глазами, улыбаясь. Она взяла его за руку и вывела на свет.
– Танцуй со мной, Морган. Когда мы еще станцуем с тобой, если не сегодня?
По лицу его прошла тень страха.
– Сара. – Ее имя застряло в горле. Она закружилась вокруг него, касаясь разлетающимися волосами, дразня запахом своей плоти. О да, он различал ее запах, как различал терпкость ночи и аромат лесных цветов. У звуков был цвет, а у цветов – голос. Шаман племени ачуара Найшу, смотревший на всех из своей хижины, назвал бы это магией. А может, это и была магия. В этот миг Морган был со всем согласен. Ведь в жизни его было так мало волшебного…
И голос ее журчал: «Танцуй со мной, Морган».
Призывный. Возбуждающий. Он почувствовал, как вожделение пронизывает его. Но в этом не было ничего нового. Этот зверь таился в нем долгие дни. Да, с того раза, как он бросил на Сару взгляд первой же ночью.
Руки ее нашли его, побежали по пуговицам его рубашки.
– Сними – и танцуй с нами, – жарко шепнула она. – Ведь это такое чудо. Я клянусь. Это как сон, правда? Как найденный рай? Здесь мы можем быть счастливы и делать, что захотим. И никто не осудит, никто не засмеет…
– Сара, – засмеялся он, отталкивая ее руки. – Ты пьяна. Ты пила айахуаску или коку. Милая, ты не ведаешь, что творишь.
– Разве? – Глаза ее блеснули сначала в изумлении, потом с пониманием, – и она улыбнулась и прижалась к нему, провела ладонями по груди, по лицу, пальцы ее дразнили его губы.
– Я прекрасно понимаю, что я делаю, Морган, – сказала она жарко. – Какая несправедливость – умереть, когда еще не успела по-настоящему пожить. Мне очень жаль, что так много времени растрачено мной на постижение этой простой вещи. Как много я упустила в жизни!
Она уплыла, изгибаясь, и он остался один в свете бушующего пламени, наблюдая издалека ее телодвижения и дрожа от вожделения к ней. Индейская девушка подбежала к нему и поднесла полную чашу какой-то жидкости. Он принял ее и пил, пока мир не помутился и не исчезли воспоминания и заботы, пока тело, разум и душа его не очистились от боли.
И он танцевал – вместе с остальными, легко перетекая из тени в свет, из света – в тень, пока не стал и сам напевать себе под нос:
Эти тени танцуют, И эти тени – танцуют, Тени танцуют – все.
Глава тринадцатая
Они оставались в деревне, пока не оправились от своих ран, но в конце концов пришло время, когда надо было уходить. У них были теперь вода и пища, и многие ачуары вызвались сопровождать их в джунгли. Вместе они дошли до границ владений их племени и, несмотря на то, что Морган и Генри пытались уговорить индейцев следовать дальше и провести их в Жапуру, те отказались. Путешественники вторглись в земли ксаванте, позади Рио-дас-Мортес, или Река Смерти. Ненависть индейцев ксаванте к белым людям была хорошо известна всем племенам в Амазонии. Испанцам так и не удалось ни заслужить, ни купить доверия их воинов. Дикари перебили всех тех немногочисленных миссионеров, которые появлялись на их территории. Даже Кинг сохранял уважительную дистанцию, не трогая их женщин и детей во время своих рейдов за рабами.
Услышав от Кукуса рассказы об ужасах, которым ксаванте подвергали свои жертвы, несколько индейцев, нанятых Морганом в Джорджтауне, отказались идти дальше. Теперь, по прошествии двух мучительных недель с тех пор, как они покинули деревню ачуаров, даже индейцы, предоставленные Уикэмом, стали колебаться. Чем гуще становились джунгли, тем труднее было идти, а жара сделалась еще более невыносимой, чем прежде; Морган, Сара и Генри, просыпаясь по утрам, обнаруживали, что носильщиков становилось все меньше. Но было ли это из-за того, что индейцы сбегали или же они разделяли судьбу тех несчастных с перерезанным горлом? Но поскольку убитых никто больше не находил, было ясно, что индейцы не захотели продолжать путь и, увлеченные воспоминаниями о молодых женщинах, плясках и айахуаске, просто вернулись к дружелюбным сородичам.
Редеющие ряды носильщиков, усталость и отчаяние заставляли путешественников понемногу избавляться от своего багажа: одежды, одеял, гамаков. Потом настала очередь оружия, самого тяжелого и, по мнению Моргана, самого необходимого. Когда Генри предложил бросить несколько плетеных корзин, Морган, потеряв терпение, заорал:
– Не будьте дураком! Это оружие – единственное, что удерживает Кинга от попыток убить нас!
