Читаем без скачивания О завтрашнем дне не беспокойтесь - Николай Симонов

Уткнувшись лицом в тарелку с салатом, он еще никогда не засыпал, даже на новогодних вечеринках и застольях. Кроме всего прочего он обнаружил на краешке стола книгу среднего формата в суперобложке под названием «Новосибирск в историческом прошлом», изданную в 1977 году, то есть совсем недавно. Он открыл ее и на первой же странице увидел запись, сделанную шариковой ручкой с синими чернилами, из коей следовало, что эта книга подарена ему на добрую память, причем, ни кем-нибудь, а самим руководителем авторского коллектива тов. Горюшкиным Л.М. Дальше — дата и неразборчивая подпись. Ничего подобного с Павловым до сих пор не происходило: так набубениться, чтобы не помнить с кем!? Он снова подозвал к себе официантку и попросил у нее счет. На его законную просьбу официантка, отводя взгляд, ответила, что за все, что он ранее заказывал, он заплатил, а деньги за пиво, если у него уже нечем рассчитаться, он заплатит, когда сможет. И тут же передала его в распоряжение к подоспевшей Алине, которая взяла его под руку и, укоризненно поругивая, повела за собой, чтобы уложить спать. Пройдя сквозь чрево шести вагонов, они, наконец, добрались до места. Но сразу в свое купе Павлов идти не решился, опасаясь, что его начнет тошнить, и он не успеет вовремя выскочить наружу. Он сказал об этом проводнице, которая, пожалев его, предложила посидеть часик-другой в ее купе и даже обещала напоить чаем. И, вот, Алина открыла четырехгранным ключом дверь и впустила Павлова в тесное помещение купе проводников, в котором прошлой ночью и днем он занимался с Мелиссой спортивно-оздоровительным сексом. «Почему же она не выполнила своего обещания прийти в вагон-ресторан?», — тоскливо раздумывал он. Когда же Алина принесла ему крепко заваренный черный чай, он поинтересовался насчет обстановки в поезде, в вагоне, а также в его купе. Не случилось ли чего чрезвычайного и необычайного за время его отсутствия: ограбления, изнасилования, мордобития, али ещё каких проказ. Проводница, рассмеявшись, ответствовала, что все живы и здоровы, однако, боятся нашествия инопланетян, особенно ее напарница Галина.

Павлов сразу догадался, о ком идет речь, и сожалением подумал о том, что видел новую проводницу только мельком, не успев разглядеть, какая у нее фигура.

— Надо же, — сказал он, чувствуя, что понемногу приходит в форму, — даже имена у вас схожи, как у фотона и фотио, Гегеля и Гоголя.

— А вы бы не умничали, а познакомились бы с девушкой поближе и объяснили ей семь различий между миньоном и менуэтом — подхватила его легкомысленный тон Алина и сдержанно рассмеялась, довольная двусмысленной шуткой.

— Нетушки, нетушки, пусть этим Аркадий Моисеевич занимается, — быстро нашелся Павлов, а потом, удивляясь своей наглости, предложил:

— Мне бы что-нибудь более практичное, например, давайте я вас поцелую, а потом расстегну лифчик…

— Э, милок, раньше об этом надо было думать. Теку. И отчего это нам, бабам, каждый божий месяц терпеть эту напасть приходится? — Алина пожаловалась на один из не самых для нее приятных законов природы.

— Зато вам бриться каждый день не надо — парировал он, чувствуя, впрочем, слабость своего аргумента, а также, осознавая, что на его щеках уже образовалась суточная щетина. Они поговорили еще немного ни о чем, и Алина заявила, что ей пора раздеваться и укладываться спать, однако, если его по-прежнему корёжит, то он, конечно, может остаться. Но Павлов решил не злоупотреблять ее гостеприимством, и, пожелав приятных сновидений, отправился в туалет, а потом в свое купе. В отличие от вчерашней ночи, Павлов спал очень плохо. Он несколько раз просыпался, и, как наваждение, вспоминал только что просмотренные им разные картинки в розовых, фиолетовых или серых, как облака, тонах. Ему также снились геометрические фигуры и какие-то формулы, пейзажи, и очень четко — портреты людей, знакомых и незнакомых. Среди знакомых он видел покойную бабку Антонину Степановну, а с нею рядом седую женщину с восточными чертами лица, похожую на Анну Ахматову. И даже отчетливо расслышал то, что она сказала: «Простить измену можно. Простить можно даже обиду. Предательство — никогда!» Бабка хотела ему что-то сообщить, по-видимому, очень важное, но он не расслышал ее слов, оглушенный ревом турбин устремляющегося в темно-синее небо реактивного самолета. Последнее, что он запомнил, это — могильный холмик с простым деревянным крестом и ржавым венком из колючей проволоки на фоне скромного сельского кладбища.

«Последнее предупреждение, если не хуже», — с тоской подумал он, ненадолго проснувшись, а затем снова впав забытье. В местах расположения пассажиров IV купе 6-го вагона произошли изменения. Аркадий Моисеевич почивал на нижней полке — на месте, где прошлой ночью спала Мелисса. Соответственно, она переместилась на место Фишмана, а Наденька осталась на своей верхней полке, где и была. Продолжительное отсутствие Павлова каждый из его попутчиков воспринял по-своему. Мелисса подумала, что он на нее обиделся.

Наденьке было все равно. А Фишман решил, что, Павлов от них, наверное, просто устал. Где-то среди ночи Павлов застонал, чем сильно обеспокоил проснувшегося Фишмана, который его разбудил и подал стакан кипяченой воды.

— Простите меня, Аркадий Моисеевич, я просто — мудак, — подытожил Павлов свое нелепое поведение.

— Ничего, Дима, все пройдет и забудется, — успокаивал его Фишман, полагая, что он терзается муками совести по поводу неловкого обращения с Мелиссой и Наденькой. Кроме неприятных болезненных ощущений, обусловленных похмельем, Павлов испытывал чувство морального угнетения. То, что он ухитрился спустить в ресторане без остатка все свои суточные и командировочные его, конечно, нисколько не вдохновляло, но и не слишком беспокоило, так как он еще не израсходовал ни одной копейки из переданного ему Олениной гонорара, который ему вскоре предстояло отработать. Как именно, он не знал, и это его пугало. Во всех предыдущих случаях, когда компетентные органы привлекали его к операциям против наркодельцов и валютчиков, суть его действий сводилось к тому, чтобы приманить к себе, а потом сдать с поличным людей, связанных с организованной преступностью. Так, он приобретал на черном рынке у мелких розничных торговцев-фарцовщиков по заранее составленной наводке на выданные ему деньги небольшие дозы героина-кокаина или небольшие суммы иностранной валюты: американские доллары и немецкие марки. Разумеется, он потом сдавал все это под расписку своему куратору. Когда ни о чем не подозревающие фарцовщики начинали относиться к нему, как к постоянному клиенту, он объявлял заказ на очень крупную сумму. После этого он уже имел дело с настоящими барыгами, которые, хотя и ворочали миллионами, являлись винтиками и шестеренками сложного механизма торгово-посреднических отношений советской «теневой» экономики. Ему было нисколько не жаль этих людей, которые, имея все, что нужно для жизни: кооперативные квартиры, машины и дачи, — все равно никак не могли остановиться в порочном, по его мнению, стремлении разбогатеть. Эти люди воспринимали деньги, как альтернативу Богу и Советской власти, как универсальный эквивалент всему земному и небесному: уму и глупости, гордыне и смирению, жадности и щедрости, звериной похоти и церковной благодати. На этот раз все было по-другому. Ему было искренне жаль Фишмана, который никоим образом не производил впечатления человека, замешанного в незаконном обороте наркотиков или валютных спекуляциях. А тут еще это злосчастное НЛО, которое бы век в жизни не встречать! Ровно в 08.30 его разбудила Алина, сообщив, что в V купе второго вагона его ждет какой-то калека, который, судя по всему, очень важная шишка, раз его разместили рядом с начальником поезда.