шпилем Адмиралтейства. Солнце, отразившись от их медных рулей, ослепительной вспышкой ударило по глазам. Завершив маневр, они перестроились: из клина вытянулись в кильватерную колонну и пошли на снижение.
Низкий рокот перерос в оглушительный рев.
— Гляди-ка! — радостно рявкнул Орлов, хлопая себя по ляжке. — Молодцы, черти!
Эскадрилья прошла над крышами дворцов так низко, что казалось, можно дотронуться до просмоленных днищ. Ветер от вращающихся винтов сорвал с десяток париков, взметнул снежную пыль и заставил толпу отшатнуться. Тень от флагмана накрыла площадь, на мгновение погрузив все в сумрак. Это был их салют — высшая форма воинского приветствия, отданная не пушками, а невиданными доселе машинами. Приветствие императрице, застывшей на ступенях собора. Единственная во всей этой толпе, она не задрала голову, а смотрела прямо перед собой, и лицо ее было непроницаемо.
Выполнив проход, «Катрины» снова набрали высоту, развернулись и взяли уверенный курс на запад, в сторону Васильевского острова, где над замерзшей Невой уже вздымались деревянные фермы и ангары первой в России воздушной гавани.
Рокот начал стихать, растворяясь в морозном воздухе. Толпа медленно приходила в себя.
— Ну что, господа, — я обернулся к своей ошеломленной команде. — Кажется, рождественская сказка закончилась. Пора ехать встречать гостей.
Едва затих рев воздушных машин, как площадь взорвалась — не криками восторга, а деловитой, лихорадочной суетой. Вынырнув из толпы, какой-то адъютант что-то быстро прокричал на ухо Брюсу. Тот резко обернулся, и на его лице, обычно похожем на маску, на миг проступило чистое, человеческое изумление.
— Государь… — выдохнул он так тихо, что расслышал лишь я. — На борту флагмана — сам Государь.
Эта фраза ударила похлеще любого пушечного ядра. Государь? Здесь? Его ждали к весне, с распутицей, а то и к лету. Мелькнула мысль: Брюс рехнулся. Однако суматоха, вмиг охватившая гвардейских офицеров, которые заметались вокруг, отдавая отрывистые команды, не оставляла сомнений.
— Кареты! Живо! На Васильевский! — рыкнул Брюс, уже проталкиваясь сквозь ошарашенную толпу. — Алексей Петрович, с нами!
Этот вихрь подхватил и нас. Уже через минуту, подгоняя возниц криками, мы неслись по заснеженным улицам. В карете повисла тишина. Зачем? Почему так внезапно, без предупреждения? Он что, прилетел судить нас за столичную смуту? Или наоборот, раздавать награды? Эта неизвестность выматывала хуже любой битвы. Алексей сидел напротив, вцепившись в рукоять шпаги; на его лице застыла сложная смесь страха и надежды перед встречей с отцом.
Васильевский остров встретил нас ревущим муравейником. Воздушная гавань, бывшая просто стройплощадкой, на глазах превратилась в военный лагерь. По периметру уже выстроилось оцепление из преображенцев, едва сдерживавших натиск толпы, а на огромном, расчищенном от снега поле разворачивалась невероятная картина.
Пришвартованные к высоким деревянным мачтам, три исполина казались еще громаднее, чем в небе. Их просмоленные бока поблескивали инеем, из сопел паровых машин еще тянулись тонкие струйки пара. Вокруг них, с деловитой слаженностью, сновали люди в незнакомой мне форме — плотных кожаных куртках и штанах, без всяких галунов и париков. Первые в мире авиационные техники. Проверяли крепления, подвозили на санях бочки с водой и топливом, переговариваясь короткими, понятными лишь им командами. Вот она — моя система в действии, выросшая и окрепшая без моего присмотра.
— Гляди-ка, твой выводок, — криво усмехнулся Орлов, кивая на техников. — Ишь ты, как заправски бегают. Не узнать.
Я не ответил, прикованный взглядом к флагману. С него уже спускали дощатый трап, у подножия которого замерла небольшая группа встречающих: Ромодановский, еще несколько сановников, явно выдернутых из-за праздничных столов. Лица у всех были растерянные.
Наверху показалась фигура. Государь. И в то же время не он.
Прежний высокий рост, те же широкие плечи — на этом сходство и заканчивалось. Я помнил его крепким, полнокровным мужчиной, а этот исхудал, осунулся. Кожа на лице, задубевшая от степных ветров и южного солнца, стала темной, почти черной, отчего глаза на этом фоне горели нестерпимо ярко. В густых, вечно растрепанных волосах отчетливо пробилась седина. Он похудел, постарел лет на пять, но в каждом его движении, в том, как он сбежал по трапу, перепрыгивая через ступеньку, сквозила бешеная, неистовая энергия победителя.
Бросив короткий кивок Ромодановскому, он впился взглядом в меня. Он шел прямо на меня, не видя никого вокруг. В наступившей тишине был слышен только скрип его сапог по утоптанному снегу да гулкий стук моего сердца.
Остановившись в шаге, он втянул носом морозный воздух.
— Пахнет гарью, Смирнов. Опять что-то жег?
Я не успел ответить. Его тяжелая, как медвежья лапа, ладонь опустилась мне на плечо, сжав так, что треснувшие ребра взвыли от боли. Он тряхнул меня, как грушу.
— Летит, стерва! — выдохнул он мне в лицо, и в его голосе смешались восторг, усталость и запах степного ветра. — Трясет, конечно, хуже, чем в шторм на буере, но летит! Знаешь, сколько мы шли? Пятнадцать дней! Пятнадцать! — он вскинул растопыренную ладонь. — Вся моя канцелярия с картами с ума сошла, не верили! Я в Воронеже еще завтракать буду, а к ужину уже в Москве им бороды повыдергиваю!
Новость разнеслась по рядам, вызывая новую волну изумления. Расстояние, на которое у фельдъегеря уходил месяц-полтора бешеной скачки, было преодолено за ничтожный срок. Он привез приговор старой России. Приговор расстояниям, приказной волоките, долгой переписке. Теперь его воля будет долетать до любого угла Империи быстрее, чем слухи о ней.
Наконец отпустив мое плечо, он позволил мне вздохнуть и только тогда обернулся к остальным. Его взгляд нашел Алексея, застывшего по стойке смирно, бледного, как полотно. Отец смотрел на него долго, без гнева, но с той же тяжелой, оценивающей пристальностью.
— Слышал, отличился тут, — наконец произнес он. — Воевал. Что ж, посмотрим. Поговорим позже.
Для Алексея и это было сродни награде: отец его заметил. Признал.
Петр обвел взглядом всех нас: мою израненную, разношерстную команду, насупившихся Морозовых, Брюса.
— Что ж, господа. Праздники отменяются. Через час жду всех у себя. Вернее… — он огляделся, — там где вы обосновались, барон. В вашем логове. Докладывать будете. Обо всем. Хочу знать, чем вы тут занимались, пока я басурмана бил.
Всего через час главный зал морозовского подворья уже был сердцем Империи. Там, где еще вчера мы, нервно переругиваясь, пытались нащупать путь во тьме, теперь царил порядок, имя которому — воля одного человека. Во главе длинного стола, в простом походном мундире, без парика, сидел Петр, и само его присутствие меняло геометрию пространства. Он не
