на дюжине грохочущих, дымящих, изрыгающих пар монстров? Тащить за собой обоз в сотни тонн? Это была не просто дерзость — пощечина всему их миру, их этикету, их представлению о приличиях.
— Государь, — голос Брюса резанул, словно кнут, — мои люди в Берлине доносят: прусский король Фридрих уже стягивает к границе два полка. Просто от слухов о нашем усилении. Увидев у своих рубежей дюжину дымящих крепостей на колесах, он воспримет это не как посольство, а как вторжение. Мы не доедем и до Варшавы. Нас просто сомнут.
— Сомнут? — Петр медленно повернулся к нему. — Два полка… сомнут моих гвардейцев со «Шквалами»? Ты, Яков, считать разучился?
— Я считаю не солдат, Государь, а пули. И политические последствия. Это «casus belli». Повод к войне.
Вот тут-то и мой выход.
— Яков Вилимович прав, война начнется, — произнес я, шагнув вперед. Брюс удивленно вскинул бровь. — Только не та, о которой вы думаете. Она начнется в головах их королей, когда до них дойдет, что именно к ним едет.
Подойдя к карте, которую накрывала ладонь Петра, я начал излагать.
— Первое, и главное, — безопасность. Мы едем летучим корпусом. Двенадцать тягачей, каждый — мобильная огневая точка. Полк отборной гвардии со «Шквалами». Это сила, способная не просто отбиться, а продиктовать свою волю любому мелкому князьку на пути. Мы не станем просить разрешения на проезд — будем уведомлять о своем прибытии.
Убрав руку с карты, Петр одобрительно хмыкнул.
— Второе — независимость, — продолжил я, проведя пальцем по предполагаемому маршруту. — Мы не зависим от их гостеприимства. Своя тяга, свои запасы, свои походные мастерские. Никаких ожиданий, пока нам соизволят выделить подводы или фураж. Мы придем на всем своем — самодостаточная сила, а не просители.
— И третье, — тут я обвел взглядом всех троих, — самое важное. Сам вид нашего «Императорского обоза» — стальной процессии, медленно идущей через их сонные королевства, — станет мощнейшим ударом еще до начала любых переговоров. Каждый стук парового молота, клуб дыма из трубы будет говорить громче дипломатических нот. Они увидят идущую на них промышленную мощь. Пропаганда в движении.
Когда я закончил, в кабинете на несколько мгновений сгустилась тишина. Брюс задумчиво потер подбородок. Краем глаза я заметил Алексея: вцепившись в подлокотники кресла, он смотрел на карту, и в глазах его горел тот же безумный огонь, что и у отца. Яблоко от яблони…
— Быть по сему! — гаркнул Петр, с грохотом опустив кулак на стол. — Смирнов, тебе и карты в руки! Чтобы к весне обоз был готов! Чтоб каждый винтик блестел!
— Будет сделано, Государь. Однако для этого мне нужен надежный канал связи с Игнатовским. Телеграф не готов, реле не везде стоят. Любой приказ с гонцом — это день туда, день обратно. Прорва времени.
— Не поедешь, — отрезал царь. — Ты мне здесь нужен. Руководить будешь отсюда. Что до связи… — он нахмурился, — придумай что-нибудь. Ты же колдун.
Я вздохнул.
— Федьке в Игнатовское — пакет с нарочным! — уже диктовал я адъютанту, пока мысль не остыла. — Форсировать подготовку двенадцати «Бурлаков». Все машины — на полный технический осмотр. Запасные части — тройной комплект. И главное — готовить специальные фургоны. Не телеги, а платформы на рессорном ходу. Для людей, для припасов и для наших… выставочных образцов.
Лихорадочная подготовка завертелась той же ночью. Пока Европа спала, не ведая, какой новогодний «подарок» мы ей готовим, в заснеженных лесах под Петербургом уже кипела работа.
Дни слились в один нескончаемый мозговой штурм, а главный зал морозовского подворья превратился в наш штаб, конструкторское бюро и военный совет одновременно. Среди карт, чертежей и донесений мы ковали оружие для нашего беспрецедентного похода. Не из стали и пороха — из идей, механизмов и человеческого тщеславия. Петр, забросив все прочие дела, буквально поселился у нас, вникая в каждую деталь с азартом корабельного мастера, строящего свой лучший фрегат.
— С пушками и солдатами все ясно, — говорил он, тыча пальцем в списки гвардейских полков. — А чем еще мы их удивлять будем, Смирнов? Какие диковины повезем? Одними твоими черепахами сыт не будешь.
— Государь, — ответил я, разворачивая на столе свежий чертеж. — Мы повезем им товар. Такой, за который они сами нам золото понесут. Так и родился наш «арсенал убеждения» — передвижная выставка, каждый экспонат которой должен был бить точно в цель.
— Первое, — я положил на стол эскиз небольшой, компактной паровой машины. — Вот это — сердце нашей будущей промышленности. Мы не станем хвастаться ею как фокусом. В Берлине поставим ее на лесопилку, в Вене — подключим к насосу, откачивающему воду из шахты. Мы покажем их промышленникам выгоду. Надежный, мощный двигатель. Пусть сами приходят с деньгами, умоляя продать им не машину, а право на ее производство.
Петр хитро прищурился, мгновенно уловив суть: втянуть в экономическую зависимость.
— Дальше, — подтолкнул царь, указывая на следующий чертеж. — Телеграф? Зачем нам эта игрушка, когда мои гонцы быстрее ветра скачут?
— Гонца, Государь, можно перехватить. Подкупить. Или он просто свалится с лошади. А «разговор по проволоке» — это ваша прямая воля, без посредников. Представьте: в каждой столице мы устраиваем сеанс. Вы — в одной комнате дворца, их король — в другой. И на их глазах вы «разговариваете» через сотню саженей, передавая приказы и получая ответы в считанные мгновения. Это станет для них наглядным доказательством: наша Империя отныне едина и управляема, а приказ, отданный в Петербурге, через час исполняется в Азове.
— А если проволоку перережут? — не унимался он.
— А для этого вдоль нее поедут наши «Бурлаки». Мы везем систему его защиты.
Аргумент его убедил. Палец царя ткнулся в сложный чертеж ротационной печатной машины.
— А это что за страшилище?
— Это, Ваше Величество, ультиматум. Мы привезем действующую модель, уменьшенную, но рабочую. Рядом поставим токарный станок Нартова. И продемонстрируем, как за час можем отпечатать тысячу указов и выточить сотню одинаковых деталей для фузеи. Прямой сигнал: мы способны производить оружие и идеи быстрее, дешевле и в больших количествах, чем они.
Он долго смотрел на чертежи. В его глазах восхищение инженера боролось с азартом полководца — это оружие было пострашнее любых пушек.
— Но и это не все, Государь, — продолжил я, переходя к самому деликатному пункту. — Машины
