сердцах, вдруг натолкнули на интересную мысль, обретая вес и форму. На месте отолью. Мысль, мелькнувшая как искра, вдруг вспыхнула ослепительным пламенем, осветив совершенно новую перспективу. Не тащить с собой оружие. Тащить с собой возможность его создать. И не только его. Вообще все, что угодно.
Петр удивленно уставился на меня, собираясь возразить, но увидел что-то в моем лице. Я смотрел на эти огромные, устойчивые платформы и видел уже как воплощается идея. Государь может потребовать сотворить любое диво прямо на площади в Берлине. И я должен быть готов.
— Нет, Государь. Не пушки, — сказал я тихо. Я подошел к ближайшей машине, чувствуя, как внутри рождается план. — Это будет гораздо лучше — передвижные мастерские.
Петр удивленно вскинул бровь.
— Один «Бурлак», — я хлопнул ладонью по холодной броне, — мы превратим в кузницу. Сюда — паровой молот, сюда — горн с принудительным поддувом от паровой машины. Сможем ковать любую деталь, от подковы до ствола, прямо в поле.
— Второй, — мой палец переместился на следующего монстра, — станет механическим цехом. Токарный станок Нартова, сверлильный, набор инструментов. Выточим ось или нарежем резьбу, стоя лагерем где-нибудь под Веной.
— А третий… — я посмотрел на последнюю машину, — третий станет моей личной вотчиной. Химическая лаборатория. Запас реактивов, стекло, приборы. Все, что нужно, чтобы собрать любой фокус, который придет вам в голову, Государь. От цветного огня до… всего остального.
Петр смотрел на меня, в его глазах медленно разгорался огонь безумного восторга.
Вечером, когда густые январские сумерки окончательно поглотили город, я немного задержался в кабинете. Голова гудела от цифр. Наконец, отшвырнув бумаги, я направился в главный зал, где должна была собраться моя команда. Еще на подходе, в длинном коридоре, я услышал незнакомый для нашего штаба звук — смех. Не сдержанный смешок Брюса и не солдатский хохот Орлова, а что-то другое — легкое, почти семейное.
Приоткрыв тяжелую дубовую дверь, я замер на пороге. У огромного, жарко пылающего камина, сгрудившись, стояли все мои люди. Изабелла, Нартов, Орлов, даже хмурый Дубов — все слушали, как Орлов, картинно надув щеки и выпятив живот, басом пародировал Бориса Морозова. В центре их круга, щеки которой пылали от смущения, стояла улыбающаяся Анна.
— … и тогда Борис Алексеич стукнул по столу чаркой и говорит: «Что ж, Анна Смирнова, принимай дела!» — прогремел Орлов, и вся группа прыснула со смеху. Анна, вновь покраснела до корней волос, не растерялась и что-то с улыбкой ему ответила.
— Право слово, сударыня, идет вам эта фамилия, звучит! — добавила Изабелла, и в ее голосе, к моему изумлению, не было ни капли яда — дружеская ирония.
Я тихо прикрыл дверь. Они меня не заметили. Стоя в полумраке коридора, я слушал их приглушенные голоса. Так, стоп. Они что, уже все за меня решили? Сговорились за спиной? Это было не просто подшучивание. На моих глазах они принимали ее. Окончательно, без оговорок. Не как временного союзника, не как «московский кошелек», а как свою.
Сделав глубокий вдох, я снова распахнул дверь, на этот раз шумно, и прошел в зал. Разговоры оборвались на полуслове. Наступила неловкая тишина. Все резко занялись делом: Орлов уставился в карту, Нартов начал что-то лихорадочно чертить на обрывке бумаги, Анна отвернулась к огню. Я прошел к столу, уронил на него бумаги с чуть большим стуком, чем следовало, и сел, не глядя в их сторону. Весь вечер я чувствовал на себе их взгляды — любопытные, немного виноватые.
Подводя итоги, на малом совещании, мы практически предусмотрели все случайности. Мне кажется, что этот поход будет в разы интереснее того первого.
Когда совещание закончилось и все начали расходиться, Анна задержалась. Она подошла ко мне.
— Петр Алексеевич, — чуть смущенно сказала она. — Я хотела бы тоже поехать в это посольство.
Я медленно поднял на нее взгляд от чертежей. Я ожидал чего угодно — обсуждения контрактов, новых донесений, спора о ценах, — но не этого. За ее спиной я видел, как в дверном проеме замерли Орлов и Нартов, делая вид, что ищут забытые бумаги. Они не ушли. Они ждали. На их лицах, плохо скрываемых полумраком, застыли предвкушающие ухмылки. Так это не она сама? Это они ее подослали?
— Ты-то куда⁈ — вырвалось у меня.
Громко, грубо, с таким искренним, неподдельным изумлением, что вся моя напускная генеральская строгость разлетелась. Я, человек, который только что распланировал экономическую диверсию против половины Европы, оказался совершенно беспомощен перед простым вопросом одной женщины. Мой голос прозвучал по-мальчишески растерянно.
Доигрался. Теперь еще и эти командуют, кому со мной ехать. Цирк.
Глава 3
Голова трещала от расчетов. Грифель крошился, оставляя на ватмане жирную линию, а в сознании никак не сходились дебет с кредитом всего этого похода. В этот самый момент, когда мир сузился до размеров стола, заваленного чертежами, в кабинет без стука вошел запыхавшийся преображенец. Я ждал чего угодно: нагоняя от Брюса, очередной депеши. Но приказ, переданный гвардейцем, заставил меня оторваться от бумаг и непонимающе уставиться на него. «Его Величество велел вам, Петр Алексеевич, немедля явиться ко дворцу. В дорожном платье».
В дорожном? Ничего не понял. Какая дорога, когда до отъезда в Европу мало времени — каждый час на вес золота? О Государь приказал — ничего не поделаешь. Я направился к императору.
У ворот дворца меня ждала картина, от которой все тревожные предположения показались мелкой суетой. Вместо привычного громыхания повозок и ругани возниц — почти полная тишина. И посреди этой тишины, на фоне заиндевевших стен, стояли легкие открытые сани, запряженные четверкой вороных в начищенной до зеркального блеска сбруе. А рядом, переминаясь с ноги на ногу, маялся сам Государь. Щегольской охотничий костюм из зеленого сукна, отороченный мехом, сидел на нем, как на корове седло. Он выглядел так, словно его нарядили для балаганного представления.
— А, явился, — пробасил он, заметив меня. В голосе сквозила какая-то вселенская, мрачная усталость. — Садись, соколиный глаз. Поохотимся.
Чего? Охота? Сейчас? Это было не просто странно — это отдавало откровенным безумием.
— Государь, дела… — начал было я, но он отмахнулся, словно от назойливой мухи.
— Данилыч настоял, — Петр кивнул в сторону кучки аристократов что-то бурно обсуждающих. На мгновение мелькнула дородная фигура Меншикова. — Говорит, перед поездкой надобно вспомнить обычаи предков, дабы не ударить
