трудов, когда, казалось, мы окончательно увязли в чертежах, в кабинет снова вошел Петр. В отличном расположении духа, он насвистывал какой-то морской мотив.
— Ну что, механики, — бросил он, склоняясь над нашими чертежами, — скоро ли ваши самобеглые кареты будут готовы?
— Работаем, Государь, — буркнул я, не отрываясь от расчетов.
Он постоял еще немного, а потом, ткнув пальцем в карту туда, где за Гаагой простирался Ла-Манш, сказал как бы между прочим:
— А если в Гааге все по-нашему пойдет, заедем в Париж. Хочу на их Версаль поглядеть. Говорят, фонтаны там знатные.
Я удивленно поднял голову. Версаль… Господи, ему еще и фонтаны подавай. Мы готовимся к войне, а он — к экскурсии. Хотя… может, в этом и есть суть его гения? Пока все дрожат от страха, он уже планирует банкет на пепелище. Его уверенность была настолько абсолютной и заразительной, что на миг даже я поддался ей: это не авантюра, а четко просчитанная операция.
Когда Петр уже собирался закончить совет, из-за стола поднялся Алексей.
За эти недели он держался в тени. С головой ушел в бумаги своего нового «Приказа тайных дел», разбирая донесения и составляя отчеты. Я почти списал его со счетов как полезного, но второстепенного клерка. И вот теперь он вышел на середину зала. Его лицо было бледно, но взгляд упрям и тверд, как закаленная сталь.
— Государь-батюшка, — голос его прозвучал на удивление громко и уверенно в наступившей тишине.
Петр медленно повернул голову. На его лице проступило недоумение, смешанное с раздражением.
— Что еще?
— Я прошу включить меня в состав посольства.
Глава 2
Январь 1708 г., Петербург
Мальчишка… Господи, какой же он еще мальчишка. Одним своим дурацким порывом перечеркнул все наши многомесячные работы, все интриги, все риски — коту под хвост. Я видел, как лицо Меншикова напряглось, превращаясь в маску хищника, учуявшего кровь. Видел, как старый князь Долгорукий замер с поднесенной к губам чаркой, а его глаза под кустистыми бровями превратились в две ледяные щелки. Все ждали.
Тяжелый взгляд Петра впился в сына. На лбу Алексея бисером выступила испарина, рубаха под мундиром, я был уверен, уже взмокла. Понял. Наконец-то до него дошло, какую пропасть он разверз у себя под ногами. И тут же это ядро развернулось в мою сторону. Не вопрос — приговор. «Твоя работа, Смирнов? Этому учил?». Я чуть качнул головой, почти незаметно, одними мышцами шеи. Сигнал обоим — и отцу, и сыну. Не дергайся, мальчик. Не усугубляй. Сейчас начнется. Показательная порка, публичное унижение, а потом — тихая грызня за спиной, где каждый из присутствующих постарается урвать свой кусок от ослабевшего царевича и от меня заодно.
И в этот момент Петр откинулся на спинку кресла. Его губы дрогнули, поползли в стороны, обнажая крупные зубы в ухмылке. А потом зал вздрогнул от грохота — раскат густого, басовитого, абсолютно искреннего хохота. Он смеялся, запрокинув голову, хлопая себя по коленям, до слез, до хрипа. Сановники ошарашенно переглядывались, не понимая, что за представление разыгрывается на их глазах — приступ монаршего безумия или какой-то неведомый им политический финт. Смех оборвался внезапно. Вытерев слезы тыльной стороной ладони, Государь поднялся.
— Слыхали, бояре⁈ — пророкотал он, обводя зал сияющим, чуть влажным взглядом. — Слыхали, каков орел⁈
Он подошел к сыну, стоявшему столбом, и сгреб его в медвежьи объятия. Алексей крякнул, выдержал.
— Не прячется за спины, не отсиживается в тепле! — гремел Петр, встряхивая наследника. — В самое пекло рвется, со мной, плечом к плечу! Благодарю тот день, когда у Империи появился такой учитель! — он метнул в мою сторону полный отцовской гордости взгляд. — Храбрости научил, ответственности научил, думать по-государственному заставил! Вот он, мой наследник! Не затворник книжный, а воин!
Я смотрел на эту сцену и нутром ощущал, как с плеч гора спадает. Гений. Просто гений импровизации. Он простил сыну оплошность и перековал ее в доблесть. Он намертво связал этот дурацкий поступок с моим именем, выставив его результатом моего «правильного» воспитания. Он защищал и Алексея, и проект. Систему. Будущее.
Алексей, поначалу совершенно сбитый с толку этим потоком незаслуженных похвал, залился густым румянцем. Он еще не до конца понимал правил этой большой, взрослой игры, но, поймав мой короткий, ободряющий взгляд и едва заметный кивок, мгновенно сориентировался. Когда отец наконец поставил его на пол, он сделал шаг вперед, обвел зал чуть виноватым, но в то же время лукавым взглядом и развел руками.
— Что ж, господа, я должен был проверить! — его голос, к моему облегчению, прозвучал уверенно. — Авось батюшка в кураже и даст согласие! Попытка не пытка!
Он картинно пожал плечами, и эта простая, обезоруживающая выходка стала последней каплей. Зал взорвался хохотом — искренним и облегченным. Старый князь Долгорукий добродушно крякнул в бороду, Меншиков, оценивший изящество маневра, заулыбался во весь рот, а Брюс позволил себе едва заметную усмешку. Алексей выкрутился, вышел из ситуации победителем, показав себя человеком с самоиронией, способным держать удар.
Мальчик вырос. Он научился импровизировать, чувствовать момент, играть на публику. Проект «Наследник» можно считать успешным.
Позже, когда шум в зале утих, превратившись в сытый гул довольных царедворцев, я нашел Алексея в тихой нише за тяжелой бархатной портьерой. Он стоял у окна, прижавшись лбом к ледяному стеклу, и смотрел на заснеженный сад. В застывшей линии его плеч угадывалась борьба — остатки адреналина, смешанные с горечью. Он все еще был на взводе, но руки, сжатые за спиной в замок, чуть подрагивали.
— Это был твой лучший ход за весь день, Алексей Петрович, — тихо сказал я, подходя и становясь рядом.
Он удивленно обернулся, в глазах мелькнула тень обиды — ждал, видимо, нотаций.
— Попроситься в поход было глупостью, — сказал я. — Чистой воды мальчишество. Но вот так вывернуться, обратить все в шутку, когда на тебя смотрит сотня волков, готовых рвать… Этому не научишь по книгам. Ты заставил их смеяться вместе с тобой, а не над тобой. Это дорогого стоит.
Мальчишеский восторг на его лице медленно угас. Он отвернулся к окну и тяжело вздохнул, выдохнув на стекло облачко пара.
— Я ведь и вправду хотел, — признался он почти шепотом. — Увидеть все это. Быть рядом. Не в бумагах копаться, а…
Он не закончил. И не нужно было. Я положил руку
