ему на плечо.
— Ты думаешь, батюшка оставляет тебя здесь от недоверия? Он оставляет тебя, потому что доверяет. Здесь, в столице, война будет не менее жаркой. Без пушек, без знамен. Интриги, доносы, подкупы. Враг будет бить по казне, по приказам, по твоим людям. Удержать тыл, Алексей, — задача посложнее, чем взять вражеский город. Отец оставляет тебя своим наместником.
Он медленно повернул голову. В его глазах отразились отблески свечей из зала, в этом неровном свете я увидел, как уходит последняя детская обида. Он вдруг понял весь масштаб ответственности, которая на него обрушилась.
— Я… справлюсь? — в его голосе прозвучало не сомнение, а вопрос к самому себе.
— Справишься, — ответил я твердо. — Потому что ты уже не один. За твоей спиной — «Щит» Ушакова, казна Морозовых, ум Брюса. И мои заводы. Твое слово здесь — закон. Помни это.
Он долго молчал, глядя мне в глаза. А потом коротко, по-мужски, кивнул.
— Спасибо за урок, Учитель.
С этого дня все завертелось еще сильней. Подготовка к «Императорскому обозу» поглотила нас целиком. Мой кабинет стал перекрестком, где сходились все дороги Империи. Я спал урывками, прямо в кресле, подпитываясь крепчайшим кофе, который мне варил молчаливый денщик. Дни слились в один нескончаемый спор.
— … нет, Государь! — доказывал я, тыча пальцем в чертеж «Бурлака». — Мы не можем вешать на него дополнительные бронелисты! Он и так на пределе веса! Он просто увязнет в первой же весенней луже где-нибудь под Варшавой!
— А я тебе говорю — вешать! — гремел Петр, стуча кулаком по столу так, что подпрыгивали чернильницы. — Чтобы у каждого курфюрста при виде наших черепах поджилки тряслись! Красота тоже оружие, Смирнов!
Каждый день — битва. С упрямством Государя, с жадностью купцов, с собственной усталостью, которая свинцом наливала тело. Я правил чертежи, допрашивал гонцов, орал на поставщиков, пытаясь собрать из сотен разрозненных, вечно конфликтующих деталей единый, работающий механизм.
Именно в разгар этой лихорадочной гонки, когда, казалось, я уже окончательно увяз в бумагах и спорах, из Игнатовского пришел сюрприз.
Это началось с земли. Низкая, неприятная дрожь прошла по промерзшему двору, заставив дребезжать посуду на столе и тонко звенеть стекла в окнах кабинета. Я оторвался от чертежей, прислушиваясь. Не пушки. Ритм был тяжелым, механическим, словно просыпался какой-то исполин. Спустя минуту на улице послышались возбужденные крики, а затем в кабинет без стука влетел Орлов.
— Командир, там… твои чудища приехали! — выпалил он, а в глазах плескался щенячий восторг.
Мы выскочили на крыльцо. То, что медленно, с натужным скрипом резиноида, вползало в ворота морозовского подворья, заставило меня замереть. Три «Бурлака». Но это были не те машины, что я оставлял в Игнатовском. Вместо четырех катков под каждой гусеницей теперь было шесть. Корпус стал длиннее, приземистее, а над броней торчали не две, а четыре дымовые трубы, изрыгавшие в морозное небо густые клубы пара.
С головной машины, едва она замерла с протяжным шипением, спрыгнул на землю чумазый и сияющий от гордости Федька. Мой ученик. Он протянул мне замусоленный кожаный пакет.
— Подарок, Петр Алексеевич, — пробасил он. — Сюрприз!
Пока Петр, выскочивший следом за мной, с азартом ребенка карабкался по одной из машин, я вскрыл пакет. Внутри, помимо пачки технических отчетов, лежало письмо, написанное аккуратным, чуть наклонным почерком Изабеллы, которая стояла тут же — с легкой улыбкой посматривая на меня.
«Петр Алексеевич, — я невольно усмехнулся. — Проведя аудит расходов Инженерной канцелярии, я обнаружила в выстроенной вами финансовой системе критическую уязвимость».
Я оторвался от письма, взглянув на испанку. Уязвимость?
«Ваша модель, — продолжала она, — безупречно отслеживает крупные ассигнования. Однако она слепа к множеству мелких трат по графам „экспериментальные нужды“ и „непредвиденные расходы“. Каждая из них ничтожна, но, сливаясь в единый поток, они образуют значительный и неконтролируемый резерв. За последние три месяца этот „теневой бюджет“ составил сумму, достаточную для постройки и модернизации трех тягачей».
Я опустил письмо. Дошло. Она нашла дыру. Системную ошибку. Собрала то, что просачивалось сквозь пальцы, и пустила в дело. Это был сюрприз, вызов. Она отчиталась о проблеме — и привезла ее решение в виде трех многотонных стальных аргументов.
— … а вот тут, Государь, — донесся до меня возбужденный голос Федьки, который уже водил Петра по нутру машины, — мы поставили не четыре малых котла! На каждое из задних колес — свой! Тяга — звериная!
Петр, который прибыл с очередной инспекцией, вылез из люка, отряхивая с камзола сажу, и ушел с головой в осмотр монстров. Его глаза горели. Он обошел машину, постучал костяшками пальцев по утолщенной броне, качнул ее, навалившись всем телом. «Бурлак» стоял как влитой.
— Шесть катков… — пробормотал он, глядя на новую ходовую. — Смирнов! — его голос тут же обрел силу. — Он же теперь устойчивее скалы!
— Устойчивее, Государь, — подтвердил я, подходя ближе. — Центр тяжести ниже, база длиннее. Ход плавнее будет, и по вязкому грунту пойдет уверенней.
— Значит, и пушку выдержит! — выпалил он, и его взгляд впился в меня с азартом изобретателя, нащупавшего золотую жилу. — Сюда, на крышу! Трехфунтовую! А лучше — шестифунтовую! Представь, Смирнов! Это ж что за зверь получится! Чтобы у каждого курфюрста при виде наших черепах не только поджилки тряслись, но и замки их картонные сыпались!
Я мысленно застонал. Началось.
— Не выдержит, Государь, — устало ответил я. — Это тягач, а не лафет. Вся рама рассчитана на тяговое усилие, а не на ударный импульс от выстрела. Отдача ее просто разорвет на втором залпе. Да и центр тяжести поднимется так, что машина перевернется на первом же косогоре.
— Додумаешь! Укрепишь! — отмахнулся он, как от назойливой мухи. Его уже несло потоком собственной идеи. — Ты мне о зрелище думай! Мы въезжаем в Дрезден, а впереди три таких чудища, изрыгающих огонь! Вся Европа ахнет!
Он был прав в своем стремлении удивлять, но я уже думал о фураже для лошадей, о запасах угля, о ремонте в полевых условиях. Голова гудела от сотен деталей, и эта пушка была сейчас самой ненужной из них.
— Государь, да если понадобятся пушки, я их тебе на месте отолью! — раздраженно бросил я, сам не ожидая от себя этих слов. — Хоть в центре Гааги! Была бы медь да уголь под рукой…
Я замолчал, пораженный собственной фразой. Слова, брошенные в
