Посол, не говоря ни слова, просеменил (вот именно, даже походка у него изменилась, а что вы хотите?) к шкафу, достал бутылку коллекционного скотча с рукописной этикеткой от производителя, дрожащими руками набулькал себе полстакана.
– Эй, ваше превосходительство, а меня уже забыли? Делиться надо, как говорил бывший русский министр финансов…[132]
Болтая в стакане виски с позванивающими ледяными кубиками, цэрэушник говорил увещевающе:
– Не нервничайте, Алисон, а то вас kondraschka хватит. – Наверное, вспомнив, как его самого чуть не хватила. – Я вас сдавать никому не собираюсь, просто подстраховываюсь слегка. Этот незначительный факт вашей биографии никак не может повлиять на нашу дружбу, настоящие друзья иногда знают друг о друге и не такое… Жизнь есть жизнь. Выпейте, выпейте, можно до дна. Sposobstvuet.
Крейг послушно выпил, как ребёнок прописанную доктором микстуру. Даже не поморщился, запил глотком содовой.
– А вот насчёт второго блока информации… Вы, конечно, удивитесь, что, располагая сведениями о номерах и паролях швейцарских банковских ячеек, где хранится переоформленное на новых, вашингтонских, владельцев нацистское золото, возможно – прямо из Освенцима, я не воспользовался этой информацией в личных целях? Чего уж проще – по-тихому уволиться, уехать, раствориться и потеряться, забрать товар, после чего jit pojivat i dobra najivat… А поверите – мне просто противно, да и это слишком мягкое слово. Нашим хозяевам едва ли противно, им, может быть, просто страшно прикасаться к этому золоту, но и отказаться от него – выше их сил. Не зря же, когда ребята Донована[133] нашли эти счета, их по одному убрали s koncami, счета по приказу Трумэна переоформили и до сих пор чего-то ждут. Причём, как вы видели, о существовании этих счетов знают как раз те люди, от которых для нас с вами исходит максимальная угроза…
– Пять тонн золота… – словно в трансе произнёс посол.
– Пожалуй, намного больше, и большинство – в «необработанном виде». Шёл сорок пятый год, немцы просто не успевали. Там, наверное, ещё и клише для печатания долларов и фунтов, и «готовая продукция», что и сегодня представляет немалую ценность…[134] Вы как знаете, Крейг, а я вряд ли смог бы заставить себя прикоснуться к зубным коронкам, содранным… Ладно, не будем. Пусть они лежат там, где лежат. Исходя из национальной принадлежности банкиров, это можно считать разновидностью ритуального захоронения… Понятное дело, опубликование всех этих материалов, да ещё и помещение в открытый доступ всех реквизитов вызовет массу интересных коллизий. Вы только представьте…
Посол представил.
– Вас же просто убьют, Лютенс. Даже не для того, чтобы скрыть тайну, просто в отместку. Чтобы другим неповадно было, отныне и до веку.
– Ну, это мы ещё посмотрим, кто кого распнёт[135], – непонятно сказал разведчик.
– Но как это всё к вам попало? – спросил Крейг (едва не добавив – «вы же всю неделю пили, не просыхая»), это же стоит миллиарды и миллиарды, по крайней мере вам заплатят миллиарды и с той, и с другой стороны, хотя и по разным причинам…
– Знаете, Алисон, – Лютенс набрал в рот виски, тщательно пополоскал и сплюнул прямо на ковёр, демонстрируя, как несложно изобразить «беспробудное пьянство», – я никогда не метил в политики, но всегда был разведчиком очень неплохого класса. По нашему внутреннему рейтингу – точно из «первой сотни». Сейчас, по Бисмарку, политика пришла за мной. Я отреагировал. Ведь вы, Крейг, даже не представляете, на каких уровнях и горизонтах российского истеблишмента мне приходилось эти годы вращаться… – Он хрипловато засмеялся и восполнил выплюнутый виски новой порцией, принятой уже правильно.
– Пресловутый «Директор» и всё его окружение на самом деле составляли высший по отношению к русскому Президенту круг власти. «Деньги и информация правят миром», не так ли? Это ведь ваши слова, Алисон. Вот пришёл момент, когда и деньги и информация превратились в тлен для некоторых лиц. Ну, не совсем в тлен, но в средство, чтобы купить себе жизнь и относительную свободу в обмен на миллиарды долларов и миллиарды гигабайт информации. Знаете, Алисон, – послу показалось, что разведчик всё-таки пьян если не от алкоголя, то от самой невероятности происходящего, – знаете, мне очень смешно было смотреть, как человек, куда могущественнее нашего президента, выкладывал мне всё, что имел, в обмен на возможность доехать на машине с посольскими номерами до моего личного самолёта в Шереметьево, у которого уже был подписан открытый полётный лист. Очень смешно, – повторил Лютенс и взял новую сигару.
– Мы бы с вами, Алисон, сегодня тоже могли бы стать богачами, я не жадный, я бы с вами поделился – но вы когда нибудь слышали такую максиму: «Честь дороже». Вы знаете – это правда. При любом повороте событий мы сохраним незапятнанной репутацию, а некое шестое или седьмое чувство мне подсказывает – она тоже очень скоро станет товаром первого спроса.
Этого Крейг вообще не понял, ну не в том он был состоянии, чтобы воспринимать высокие философские истины.
Часом спустя, проводив Лютенса, Крейг буквально кинулся в комнату спецсвязи посольства. Сначала он достаточно спокойно и подробно, в соответствии с протоколом доложил по всем трём адресам, перед которыми ему полагалось отчитываться, голую канву беседы со спецпредставителем ЦРУ, фигурой по любым раскладам из «тяжёлых». Где-то подробнее, где-то более сжато доложил о том, что Лютенс работу продолжает, несмотря на осложнение обстановки, и мешать ему нельзя ни в коем случае. Пары намёков, почему именно нельзя, хватило, чтобы сам посол получил очередной карт-бланш. В Вашингтоне по-любому ничего не понимали, и слова человека, утверждающего, что понимает, большинством воспринимались как повод просто перевести дух.
Четвёртый звонок Крейга был уже совсем другого содержания. Здесь он докладывал по сути, и суть заключалась не в каких-то там личных секретах или «неразгаданных тайнах» тонн нацистского золота. Посол (да и не посол в данном случае) сообщал о невероятной информированности резидента и запрашивал инструкции. Впервые за всё время своей службы. Раньше инструкции приходили сами и никак не зависели от сегодневного настроения посла.
Встречу Лютенса и Крейга «в прямом эфире» наблюдали Фёст, Герта и Мятлев. Вторая и третий – скорее для того, чтобы лучше понять настоящие возможности «Братства».
– Ну и как? – спросил Вадим, отключая систему.
– Впечатляет, – ответила Герта, Мятлев молча развёл руками.
– Означенную местную публику, включая посла и всё его «либерально-демократитческое окружение», выдаю вам головой[136], это как сами решите. С ними мне делать нечего, говорить тем более. Цэрэушник за мной остаётся, ну и вот эта связь, что я так ждал, само собой. Сейчас всем разрешаю отдыхать. Согласно уставу, раздевшись и при желании в постели[137].
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
