Ляхов, которому девицы, несомненно, передали всю выкачанную из Воловича информацию, ни словом ни взглядом не намекнул, что сведения об американце как-то повлияли на их нынешние взаимоотношения. Глядя на невозмутимость Вадима Петровича, он даже подумал, что вся сцена была разыграна девицами для собственного развлечения. Сидели, сучки, мороженым с коньяком баловались и решили из себя контрразведчиц изобразить и перед ним, Михаилом, повы…. пендриваться. Эх, его бы воля, он бы с ними, с каждой по отдельности и с обоими сразу тоже… Такими мыслями Волович отгонял воспоминание об унизительном страхе, охватившем его при взгляде в пронзительные глаза Герты.
Ну и хрен с ними! Михаил чуть не обгадил штаны, сдал своего куратора и теперь предпочёл и об этом факте, и о самом человеке забыть. Как там с ним поступит улыбчивый, но беспощадный Фёст, Воловича больше не волновало.
«Переворот» журналист подразумевал не государственный, а свой личный, нравственный. И он требовал полной смены имиджа. Прежний облик и манера одеваться сегодня решительным образом не подходили. Зря, что ли, всякие помощники аптекарей, приказчики галантерейных магазинов и ученики скорняков (дочки царских генералов и губернаторов тоже), «идя в революцию», первым делом меняли партикулярное платье на красные галифе, кавалергардские шевровые сапоги с серебряными шпорами и кожаные куртки самокатчиков[143].
Сейчас преобразиться таким образом не представлялось возможным, если только не попросить зачислить себя по разряду военных журналистов. Волович представил себя, перетянутого ремнями и в скрипящих сапогах, поморщился. Явно отдаёт карикатурностью. Вроде той машинистки у Булгакова, в солдатских кальсонах[144]. Времена нынче совсем не те, и столь радикальная трансформация наверняка вызовет как минимум злую иронию. У того же Фёста, человека со сложным, не совпадающим с имевшимся у Михаила чувством юмора.
Значит, нужно нечто среднее. И очень быстро Волович решил, что именно. Хорошо, что он постоянно подслушивал разговоры Людмилы и Герты между собой, сначала случайно, а потом намеренно-систематически. Уж очень много интересного девушки говорили, думая, что поблизости нет никого; в том числе и пикантности всякие, до которых Михаил был большой охотник. Друг с другом женщины часто такие вещи обсуждают, что мужикам и в голову не придёт подобным образом откровенничать. Попутно он узнал, что в этой квартире можно найти всё, что может потребоваться её непростым обитателям для служебных надобностей. Одежда, безусловно, к числу необходимых предметов относилась.
Закончив бриться, он запахнулся в безразмерный банный халат и направился во вторую половину квартиры, что использовалась «хозяевами» в качестве своей приватной территории и каким-то образом не являлась в полном смысле «частью этого мира». Оставаясь с ним нераздельно связанной. Заходить туда «посторонним» прямо не запрещалось, но негласным образом не приветствовалось.
Однако сейчас Воловичу нужно было обратиться к одной из девушек с просьбой, и он, сделав как можно более независимый вид, направился длинным полутёмным коридором в сторону кухни, ничем абсолютно – ни планировкой, ни меблировкой – не отличающейся от такой же в общедоступной части квартиры. И на полпути вдруг остановился, услышав голоса из-за неплотно прикрытой двери кабинета.
Если бы не остановился и не прислушался, жизнь его наверняка сложилась бы иначе. Как и многие персонажи этого повествования, Волович, ничуть об этом не подозревая, совсем малозначительным действием перевёл стрелку. И «поезд его жизни» покатился, образно выражаясь, не в Сочи, а куда-то в сторону Воркуты.
Разговаривали Ляхов и Людмила. Подслушивать, как уже было сказано, Михаил любил. Приватные разговоры людей, думающих, что они общаются наедине, очень часто несут в себе массу не всегда конкретной, но достаточно полезной информации. А сейчас по нескольким случайно уловленным словам Волович понял, что речь идёт как раз о нём. И остановился, одновременно соображая, как себя поведёт, если его застанут за не совсем благовидным занятием.
– Знаешь, милый, – говорила Вяземская, – я совершенно не понимаю, что за фигура этот ваш Миша (она так произнесла его имя, что журналист непроизвольно прикусил губу и сжал пальцы в кулак). Разве можно сменить ориентацию на сто восемьдесят градусов и при этом держаться как ни в чём не бывало? Ни следа душевных терзаний, хоть тени стыда или за прошлое, или за нынешнее поведение…
В ответ Ляхов коротко рассмеялся. Послышался щелчок зажигалки, и через секунду в щель потянуло дымком очень хорошего трубочного табака. Судя по звукам голосов, собеседники стояли или сидели в дальнем углу кабинета, скорее всего – в креслах возле окна. Значит, неожиданно к двери никто из них не подойдёт и Волович успеет переместиться к переходу с одной половины квартиры в другую. А если услышит шаги позади – метнётся в кухню. Якобы в поисках какой-нибудь выпивки, это будет выглядеть достаточно естественно. На другой кухне она тоже есть, но он сделает вид, что просто ошибся поворотом. Как у Грибоедова: «Шёл в комнату, попал в другую…» А заблудиться в этой «нехорошей квартире» – пара пустяков.
– Не в том ты времени живёшь, Людок, – ответил Ляхов. – У вас там всякие отжившие понятия до сих пор в ходу. Ты ещё предположи, что наш приятель мог бы и застрелиться от невыносимых душевных терзаний. Увы, увы! Не то время и не те люди. Хотя и в твоём времени существует поговорка: «Плюй в глаза, всё божья роса». Не за того ты Мишу и ему подобных держишь.
– Ну как же? – В голосе валькирии прозвучало самое искреннее удивление пополам с недоумением. – Разве, совершая предательство, человек не понимает, что именно он делает? И как следует оценивать его поступок? В моем понимании любой предатель и ренегат – подлец, но не дурак же, не отдающий себе отчёта?
– В том и разница между ними и тобой. Они таких вещей действительно не понимают. Как слепые от рождения не представляют, что такое голубое небо и как на нём выглядит малиновый закат…
И дальше Ляхов начал растолковывать девушке тонкости психологии людей, подобных Воловичу, причём в столь точных и выверенных периодах[145], иногда не совсем приличного содержания, что Людмила, не служи она уже два года в российской армии, непременно должна была залиться краской и прервать жениха возмущённым вскриком.
Михаилу вдруг показалось, что Вадим знает о том, что их подслушивают, и адресуется не к подруге, а непосредственно к нему, чтобы уязвить побольнее и выразить всю степень своего презрения.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
