Читаем без скачивания Так хочет бог! - Андрей Муравьев

Большая часть их бойцов ушла вперед шагов на тридцать, и вокруг русичей образовалась некая проплешина, уголок тишины среди буйства ада. Сюда, почуяв в необычно одетых воинах главных противников, и целил командир тюрок.

– Стой! Вильгор! И ты, ты! Дендальф, или как тебя там? Все сюда!

Повинуясь крикам Малышева, вернувшиеся кнехты прикрыли их щитами. Перед атакой Костя назначил каждому из стрелков телохранителей, но в суматохе боя бойцы сразу же позабыли новые обязанности.

– Щиты не опускать!

…Тучный бородатый степняк привстал на коленях, мелькнула в воздухе короткая пика.

Над головой щелкнул арбалет, унося в надвигающуюся стену халатов и оскаленных лошадиных морд одинокий болт.

– Ла иллахи илл аллах! Бисмиллах! – летящие в бой тюрки распаляли себя.

Тоболь вскинул автомат, сбоку зашипел Захар:

– Жди… Бей в упор, чтобы за луки взяться не успели.

Игорь чуть опустил ствол, пальцы на цевье побелели от напряжения.

Верещащая, улюлюкающая стена приближалась. За спиной радостно взвыли рубящиеся с кнехтами сельджуки.

– Илери! – зажатые в ловушке тюрки подгоняли тех, кто шел им на помощь.

Сто метров… Пятьдесят.

Бородач привстал, подымая руку с пикой. Костя задержал дыхания и совместил мушку с прорезью прицела.

В грудь ударила стрела. Легированная сталь выдержала прямое попадание. Тут же вторая стрела скользнула по плечу, срикошетив в землю, третья вспорола воздух у уха. Кнехты плотнее сдвинули щиты, принимая сразу полудюжину. С такой дистанции степняки уже не боялись промахнуться.

Щиты заходили под ударами. Костя задержал дыхание, готовясь. И тут что-то больно врезалась в коленку. Нога подвернулась, Малышев выстрелил. Промахнулся, конечно. Тут же пальнул по соседу здоровяка, и тоже не попал.

Низкорослые лошадки степняков при звуках выстрелов дернулись, отворачивая с линии атаки. Но из-за их спин уже вылетали новые враги.

– Игорь, давай!

Тоболь, опустивший забрало шлема, походил на ожившую статую. Калаш в его руках дернулся и выплюнул струю огня и свинца. К трескотне тут же добавились басы дробовика.

Захар бил выборочно, примечая тех, кто пробовал отдавать приказы. Игорь же строчил, почти не целясь. Одной длинной, на весь рожок, очередью.

Лава кавалерии, будто налетевшая на пирс волна, взорвалась брызгами крови, ругани и криков. Кувыркались лошади, ломая ноги себе и шеи своим хозяевам. Улюлюканье сменилось животным воем и ржанием.

Что-то беззвучно заорал Тоболь. Слова вылетали из-под забрала, но ни одно из них не перекрыло грохот оружия. Раскаленный ствол автомата в руках Игоря ходил ходуном.

– …на! – только разобрал Костя, когда опустел рожок автомата.

Малышев взглянул на то, что осталось от сотни тюрок. На несколько десятков шагов перед ними лежало поле, усеянное трупами. Те, кто выжил, нахлестывая лошадей, убирались на фланг. Оттуда уже неслись свежие силы. Не сотня, а несколько тысяч степняков спешили в бой.

– Вот теперь точно гамон, – прохрипел Захар, торопливо заталкивая патроны в магазин.

Малышев перезарядил револьвер, снял винтовку. Тоболь вставил новый рожок. Кнехты оббили стрелы со щитов.

Пять сотен метров… Две.

В горле першило от кисловатого дыма.

Стволы пошли вверх, отыскивая цели. Они выстоят.

Сельджуки заревели. Верещащий вал готовился смести тонкую преграду.

– Господь наш небесный, да святится имя твое, да придет… – губы сами начали знакомые строчки.

И будто отвечая горячей мольбе, за спиной запели трубы. Русичи обернулись. Из-за холма, навстречу врагу вылетал латный клин христианской кавалерии. Боэмунд, верно определив, откуда идет главная угроза, бросил под сельджуков последний козырь.

Послышались и крики со стороны города. Очередная колонна бежала в бой.

Тюрки, подрастерявшие кураж при виде рыцарей Боэмунда, поняли, что вот-вот попадут в окружение. Вал остановился, затрепетал и… бросился врассыпную.

Малышев хлопнул по плечу Игоря, показав в затуманенные глаза большой палец, и бросился на помощь своим бойцам.

…Тюрки бежали.

Под ударом первых колонн начали отходить воины Кербога. Дрогнул центр, лучшая часть войска. Христиане сразу в двух местах продавили нестойкую первую линию, лишив фланги связи с вождем. Впрочем, эмиры не привыкли согласовывать свои действия с кем-нибудь. Каждый сам придумывал себе план на сражение и следовал ему до тех пор, до которых считал нужным следовать.

Кроме того, к городу пришли не самые воинственные вожди. Те из них, в ком бурлила кровь, уже успел накушаться войны в песках Дорилеи. Сюда, под Антиохию, собрались "домоседы", привыкшие топорщить усы в пирах да спорах о старшинстве, но не любящие смрад полевого лагеря и вяленую под седлом конину. Они старались играть в великих завоевателей, но как только флаги подались назад, сердца многих "пахлаванов" ушли в пятки. Вот первый из вождей повернул коня, отводя своих бойцов подальше. Его сосед, почуяв недоброе, скомандовал ретираду. Третий не захотел стать козлом отпущения и подозвал трубача.

Христианам не было, что терять – им, хозяинам Сирии, еще было.

Под яростным ударом войско мусульман разваливалось на отдельные отряды, озабоченные только спасением.

2.

Длинногривый красавец-жеребец под Костей запрял ушами и пошел в сторону. Трофейный конь плохо слушался удил, степняки все больше правили коленями и пятками. Малышев этим навыком не обладал, и жеребец постоянно пробовал уйти с пути, прощупывая степень дозволенного у своего нового хозяина.

Костя рванул удилами благородный рот. Конь обиженно взбрыкнул, но, повинуясь, вернулся в строй. Отряд шел в сторону развалин монастыря.

Христиане разгромили "непобедимую армию ислама". Как карточный домик разваливается при потере одной составляющей, так рухнул союз сельджуков при отступлении. Те, кто бежал, уже не стремились дать отпор. Эмиры разлетелись по домам, запершись за высокими стенами, и в страхе ждали гнева Аллаха. Ибо только этим имамы объясняли приход орды неверных, карающего меча небес, опущенного на головы тех, кто позабыл Его учения и слишком увлекся земным.

Покоренный, кающийся, готовый к сдаче мир лежал перед воинством Христовым.

Но те не спешили.

Первым делом христиане опустошили обозы мосульского эмира. Стада баранов пустили под нож, телеги порубили на костры. Истощенные осадой бойцы готовили похлебку из мяса и муки прямо посреди горы вражеских трупов. Даже безумные норманны не занялись своим привычным и любимым при штурме делом – крики насилия не тревожили ушей победителей. Женщин, захваченных в лагере, жен, служанок и наложниц, просто порубили без злобы. Чтобы не было никого, способного ткнуть ножом осоловелых и разморенных победителей. Подгоревшая на костре баранина их манила сильнее женских прелестей, черствая лепешка была желанней ласки горячего тела. Вязать же пленников не было сил и веревок.

Найдись среди бежавших эмиров смелый человек, способный вернуть отряды на поле боя, к ночи он бы взял христиан без всякого сопротивления. Но такого среди выживших сельджуков не оказалось. Отважные сердцем остались костями на полях сражений.

Потом делили добычу: шатры, оружие, лошадей. Пояса кнехтов заполнились монетами, одежды запестрели красками. Налетевшие торговцы делали состояния, превращая груды халатов и посуды в серебро по очень выгодному для себя курсу.

Почти незаметной прошла сдача цитадели. Защитники, пораженные крахом "непобедимой армии", узрев в этом провидение и волю небес, склонили головы перед истинным Богом. Большинство из них, включая сына Баги-зияна, перешли в христианство, став оплотом норманн в чужом мире.

Кнехты отъедались три дня. Потом собрались в путь к Иерусалиму, лежавшему южнее.

Но вожди не спешили.

Снова появились споры о том, кому должен достаться город. Боэмунд требовал следования договору, по которому ему, как открывшему ворота в Антиохию и возглавившему оборону, следовало отдать жемчужину Азии. Тулузец требовал остаться верным клятве басилевсу. Князь Тарентский орал, что Антиохия досталась христианам только благодаря ему, тулузец напомнил о Святом копье.

Кнехты угрюмо гудели и требовали идти дальше. Вожди их не слышали.

Роль Святого копья, как и его святость вновь и вновь ставились под сомнение. Наконец, назначили Божий суд. На площади развели два костра в три человеческих роста высотой и в несколько сажень длиной. Между ними оставили узкий проход. Бартелеми с копьем в руке должен был пройти через пламя.

Петр пошел в огонь, не задумываясь. Лишь преклонил колени для молитвы и укрыл голову. Он исчез в пылающем аде и вышел с той стороны. Под крики толпы поднял над головой ржавый наконечник, символ его победы… И упал на руки монахов. Он умер на следующий день, так и не развеяв сомнений и не прекратив кривотолки.