Когда он укладывает меня на одеяло, от взгляда его глаз у меня перехватывает дыхание.
— Только ты, — хрипит он, одной рукой задирая верхнюю часть своих джоггеров, а другой нащупывая пуговицу моих шорт.
— Ты забудешь обо мне, — шепчу я, почти отчаянно, как будто я не думала раньше о том, как неизгладимо я запечатлена на его коже. Как будто я не получаю удовольствие от этого факта.
То, как он смотрит на меня, говорит о том, что он думает о том же.
— Как я смогу? — Он расстегивает молнию, стягивает мои шорты и трусики вместе и бросает их на пол. За ним следуют его джоггеры, пока он тоже не оказывается голым, а его член становится таким твердым, что его кончик задевает пресс. Мне отчаянно хочется прикоснуться к нему, и я сжимаю руки в кулаки, чтобы остановить себя. — Ты на мне. Во мне. До конца своих дней я никогда не смогу забыть тебя, Эмма. И я бы не хотел, чтобы было иначе.
А потом его руки оказываются на моей талии, приподнимают меня и толкают обратно на кровать, а он устраивается между моих ног и закидывает их себе на плечи.
Данте не дразнит меня, не прижимает к себе. Его язык проникает между моими складочками, горячий и настойчивый, скользит от моего входа к клитору в долгом облизывании, от которого я дрожу, а мои пальцы впиваются в одеяло. Он проводит языком по моему клитору, почти мгновенно нащупывая нужный ритм, и от горячего, влажного скольжения его языка у меня чуть глаза не закатываются. Он поглощает меня, как будто хочет заставить меня кончить как можно быстрее, и я знаю, что это не займет много времени. Чувства захлестывают меня, заставляя извиваться на его языке и стонать его имя, прижимаясь бедрами к его лицу, а его рука скользит по моему животу, чтобы удержать меня на месте.
— Данте! — Я почти выкрикиваю его имя, прижимаясь бедрами к его рту, когда начинаю кончать, пульсация между ног проникает в меня, и я едва могу дышать. Он не останавливается, не отпускает меня, только грубо вводит в меня два пальца, когда я начинаю кончать, сильно толкаясь. Я бьюсь о его руки, стону, чувствую, что разрываюсь по швам, а Данте гладит меня пальцами и языком, доводя до оргазма, который по интенсивности превосходит все, что я когда-либо испытывала раньше.
Он отрывает свой рот, пальцы держат меня открытой, пока он поднимается вверх, набухшая головка его члена жадно прижимается к моему мокрому входу за мгновение до его толчка внутрь меня.
Я издаю почти крик, когда он заполняет меня, горячий и твердый, его бедра встречаются с моими с почти порочными ударами, когда он снова прижимается своим ртом к моему. В этом есть отчаяние, почти первобытная потребность, от которой у меня перехватывает дыхание, и я переплетаю свои ноги с его ногами, встречая каждый его толчок снова и снова.
Все, что я могу сделать, это не впиться ногтями в его плечи и спину. Вместо этого я путаюсь в одеялах, выгибаю спину, прижимаясь грудью к его груди, и рука Данте пробирается сквозь мои волосы, снова притягивая мой рот к своему.
— Я не хочу отпускать тебя, птичка, — дышит он, и я закрываю глаза, умоляя себя не плакать.
Не сейчас.
Не сейчас, когда это последний момент, который мы собираемся разделить, потому что так и должно быть.
Я чувствую, как напряжены его мышцы, как он старается не кончить. Его толчки замедляются, совсем чуть-чуть, длинные, горячие скольжения кожи по коже, от которых я дрожу под ним.
— Я хочу всегда быть в тебе, — простонал он мне в губы, снова сильно толкаясь и прижимаясь ко мне, его бедра бьются о мои, как будто он не может войти достаточно глубоко. — Я хочу, чтобы ты не могла забыть меня, как и я тебя.
Еще один поцелуй, его язык властно скользит в мой рот, его руки лежат по обе стороны от моей головы, когда он снова погружается в меня.
— Я буду видеть тебя на своей коже до конца своих дней, птичка. Но нет ничего, что я мог бы оставить тебе, чтобы ты чувствовала то же самое.
Я закрываю глаза, слезы застилают веки. Я хочу сказать ему, что я никак не смогу забыть его, что даже без татуировки, обозначающей меня так же, как сейчас его спина покрыта моими рисунками, я буду чувствовать его на своей коже всегда. Никто никогда не прикасался ко мне так. Никто никогда не заставлял меня чувствовать себя так.
Я не смогу забыть его так же, как не смогу забыть свое собственное имя. Но если я скажу что-нибудь из этого, я разрыдаюсь. А если я начну плакать, то не знаю, смогу ли когда-нибудь остановиться.
Я не хочу, чтобы наше последнее воспоминание было таким.
Когда он снова целует меня, его рука обхватывает мое лицо, я хватаюсь за его руки. Я чувствую, как ногти впиваются в кожу, и выгибаюсь на его руках, отдаваясь ощущениям, желая почувствовать все в последний раз.
Оргазм обрушивается на меня разом, выгибая спину и заставляя выкрикивать его имя, когда я сжимаюсь вокруг него, втягивая его глубже. Данте стонет, почти болезненно, зарываясь лицом в мою шею, обгладывая и посасывая мягкую плоть, и снова сильно вдавливается в меня.
Я чувствую, как он твердеет, становится толще, чем я когда-либо чувствовала, тепло заливает меня, когда он вздрагивает надо мной и проводит зубами по моему плечу, выкрикивая мое имя, когда он кончает. Я чувствую, как он пульсирует внутри меня, как раскачиваются его бедра, когда он прижимает меня к себе, и не хочу, чтобы этот момент заканчивался.
Мы лежим так еще долгое время, оба пытаемся отдышаться, губы Данте прижимаются к моему плечу. А потом он начинает выскальзывать из меня, и то, что мы только что сделали, ударяет меня как удар в живот.
Мы не использовали презерватив.
Паника вспыхивает в моей груди, и я делаю глубокий, дрожащий вдох, приподнимаясь на локтях, когда Данте отстраняется. Все в порядке, говорю я себе, пытаясь успокоиться. Существует таблетка. Все будет хорошо. У меня есть варианты.
Я не хочу думать об этом прямо сейчас. Я хочу насладиться последними мгновениями, проведенными с Данте. И в глубине души я не жалею об этом. Я никогда раньше не занималась с кем-то сексом без всяких барьеров, кожа к коже, и каждый из нас настолько близко друг к другу, насколько это вообще возможно.
Я рада, что первый раз был с Данте. Но это ничего не меняет.
— Мне нужно идти. — Я выскользнула из-под него, чувствуя, как в груди поселилась твердая боль. — Это... мы не можем сделать это снова. Это прощание, Данте.
Данте в мгновение ока поднимается с кровати, и, хотя он не преграждает мне путь к двери, я вижу, что он хочет этого. Ему трудно даже подумать о том, чтобы отпустить меня.
На один прекрасный момент я хочу позволить ему решить мои проблемы. Все. Счета, Рико, мое будущее... Я хочу позволить ему собрать все эти кусочки и собрать их обратно, как он сочтет нужным. Деньгами, насилием, кровью, чем бы это ни обернулось. Но это не та жизнь, которой я жила. Меня не устраивает жизнь, в которой человек, которого я люблю, угрожает и причиняет боль другим, чтобы все было так, как он хочет. Я не могу спокойно смотреть на то, как кто-то другой формирует мою жизнь за меня.
Разве не это я делаю в любом случае, позволяя Рико вымогать у меня?
Эта мысль обжигает. Но я говорю себе, что, по крайней мере, в этом случае у меня есть выбор. Я могу уйти, пока это еще что-то прекрасное и идеальное, пока это еще хорошее воспоминание, а не то, которое закончится неизбежным разочарованием. Потому что в конце концов Данте поймет, что я не могу быть тем человеком, который нужен такому мужчине, как он. И я никогда не попрошу его измениться ради меня.
— Эмма. — Его голос прошелестел над моим именем, вызвав дрожь по позвоночнику. — Не уходи. Поговори со мной. Скажи мне, почему мы заканчиваем все именно так.
Эмоции снова поднимаются в моем горле, горячие и густые, и я хватаю свою одежду. Я натягиваю ее на себя, не в силах смотреть ему в глаза.
— Мы должны. — Это все, что я успеваю сказать, прежде чем бегу к лестнице, желая, чтобы он пошел за мной, и радуясь, что он этого не делает. Не знаю, выдержу ли я еще одно прощание.
