class="subtitle">Оптика / точка зрения (POV) / фокал(изация)
Авторами и редакторами эти три довольно разных термина (три, Карл!) используются, чтобы в целом обозначить одно и то же: нарратора/фокализатора, то есть того или тех, кто погружает нас в историю, того или тех, через кого мы получаем доступ к сюжету и движемся по нему.
Дальше начинаются нюансы.
В русских научных работах старого образца крепко зафиксировался вариант точка зрения (на Западе — POV, Point of View). Фокал(изация) пытается наступить ему на пятки и делает это успешно, но ровно до момента, пока в наш лексикон не прокрадывается и не начинает нас путать совершенно другой термин — фокальный персонаж. Внезапно, но он как раз означает не нарратора (View Point Character), а условный эмоциональный центр повествования, то есть того, на ком сильнее всего замыкается внимание, кто наиболее будоражит воображение читателя. В детективных историях Дойла нарратор — доктор Ватсон, а вот фокальный персонаж — Холмс. Роли могут и совпадать, в том же «Гарри Поттере» Гарри их вполне сочетает. Но общий корень у «фокального персонажа» и «фокализации» часто сбивает тех, кто пытается всю эту тему изучить. Совсем как «неприятный» и «нелицеприятный», да? Ладно, подобьем сухой итог:
Фокальный персонаж — условно самый интересный чувак на районе, а нарратор/фокализатор (сокращенно — фокал) — наши живые глаза и уши / мертвый объектив-линза.
…И вернемся к более практичным вопросам.
Способы фокализации классифицируют по-разному, и некоторые варианты деления сводят с ума. Я предлагаю не усложнять и для начала ответить на базовый вопрос:
«Нарратор/фокализатор — он кто/что?»
Сразу окажется, что вариантов-то не так много. Через историю нас может вести:
• всевидящий, всезнающий автор, либо поверхностный (показывающий только внешние реакции героев и называющий их эмоции со своей позиции), либо ныряющий (немного, но в головы все же подглядывающий, к нескольким и сразу: сейчас поговорим, как делать это правильно, избегая так называемых «скачков фокала»);
• беспристрастная и бесчувственная камера документалиста;
• персонаж(и) истории;
• рассказчик, так или иначе находящийся внутри истории, но не действующий активно, по крайней мере поначалу, — или прячущийся.
Первые два варианта сравнительно родственные: оба подразумевают, что нарратив строится извне и охватывает большой масштаб. А в чем разница?
Автор
Он свободно, по настроению, выбирает общие и крупные планы, в первом случае показывая нам, например, одно событие с разных точек одновременно и выдавая информацию, которую персонаж бы даже не узнал или не стал бы рассказывать, а во втором — как правило, когда центральный персонаж остался один или глубоко ушел в себя — позволяя себе подсветить его мысли и чувства.
Такое повествование используется в «Войне и мире», «12 стульях», «Властелине колец», «Оливере Твисте», «Генерале в своем лабиринте». Преимущественно оно поджидает нас именно в классике; современные авторы пользуются им реже — о причинах поговорим позже. Пока же давайте посмотрим, как это работает на уровне тех самых планов.
Возьмем… например, «Красную Шапочку» и разберем кем-то написанное по ее мотивам начало рассказа с такой фокализацией. Да, да, текст простенький и местами упоротый, что есть, то есть, но сейчас мы обращаем внимание не на суть и стиль, а только на фокализацию!
Дубы и ели стояли нарядным великанским караулом, солнце сияло в росе. Чирикали птицы — звонко, золотисто. Лес казался прозрачным и приветливым, но чем дальше, тем темнее и тише: за солнечными тропами ждали чащи, болота и замшелые башни, а в башнях — печаль старых тайн и смертей.
Все это знали. А ей узнать только предстояло.
По петляющей дороге бежала девчонка с корзинкой. Развевался за спиной алый плащ, выбивались из-под капюшона темные кудряшки, хрустели сучья под крепкими ногами. Щеки раскраснелись от спешки. Девчонку подгоняли мысли о бабуле и мамин наказ отнести пирожки скорее, остынут ведь. А что это были за пирожки! Румяные, крутобокие, их сладкий запах разносился по всей округе. Не удивительно, что скоро его учуяли не только птицы, продолжавшие петь золотые песни, но не решавшиеся спорхнуть к девочке поближе.
Одинокий волк, живший там, куда птичьи голоса едва долетали, даже решил, что ему померещился теплый, сдобный, смутно знакомый аромат. Утро у волка началось неважно: он едва продрал глаза, и ему — как обычно — сразу пришлось смахивать паутину, наросшую за ночь по углам и на книжных полках. За унылой уборкой он совсем затосковал и потому, едва уловив тот самый запах, решил проверить, кто впервые за долгое время — с тех пор как последние эльфы покинули последнюю здешнюю деревню — переступил границу чащи.
Двое встретились на краю Ландышевого болота, самого большого и самого топкого в этих краях. Девчонка резко остановилась и подняла голову, когда путь ей заступила высокая фигура. Волк склонился, чтобы их глаза были вровень, и девчонка, довольно бесстрашная от природы, чуть-чуть, но испугалась. А ведь он, выращенный и воспитанный в учтивую эльфийскую эпоху, просто не любил смотреть на собеседников сверху вниз.
— Не потерялись, юная госпожа? — спросил волк, с некоторым разочарованием отмечая: не эльфийка, нет. Зато пирожки пахнут не хуже выпечки остроухого народа.
— Ничуть, путь я знаю, — девчонка постепенно пришла в себя. — Пропустите, господин?
— Вы так спешите? — Волк вслушался в болотную тишину, пронизанную солнцем.
— Да, по делам… — уклончиво отозвалась она, оценивая размер его зубов.
— А, — только и нашелся с ответом он. — Не хотите передохнуть?
— Некогда, — отказалась она. — Мне долго еще бежать…
— Кстати, тут недалеко жили эльфы, — он указал на рядок узких кочек через топь. — От них осталась вот такая дорога, трудная, зато короткая. Подойдет, госпожа?
Она уже поняла, что зубы острые и, хотя они прилагаются к приличным манерам и ухоженной шерсти, лучше быть вежливой. Мало ли что?
— Спасибо, — сказала она. — Рискну, наверное.
И рискнула.
Волк проследил, как она штурмует первую кочку, вторую, третью, а на четвертой ступил следом — позвали запах пирожков и красный плащ, такой забавный, непохожий на строгие эльфийские наряды. Девочка почувствовала волчий взгляд лопатками и сжала поясной нож, но не обернулась: упадет еще, грацией она не отличалась, да и была тяжеловата.
— Зачем вы идете за мной?
— Чтобы вытащить, если упадете, госпожа. — Он тоже видел, как ее пошатывает.
— Не упаду, — уязвленная, заупрямилась она.
«Какая смелая особа, ну надо же», — подумал волк с грустью и внезапным теплом. Смелыми были и эльфы. А над кочками летали, едва касаясь их
