Оливер, дорогая, когда я прочитала новости в газете и вспомнила ваш сон, я вся похолодела. Мне это показалось возвращением библейских времен, когда люди довольно часто видели вещие сны.
— Я знаю… знаю, — сказала Гертруда, беспокойно расхаживая по комнате. — Я тоже упорно стараюсь верить в свой сон… но каждый раз, когда приходят плохие новости, эта вера изменяет мне. Тогда я говорю себе о «простом совпадении»… о «подсознательной памяти» и прочем.
— Я не понимаю, как в какой бы то ни было памяти могут всплыть слова, которые еще даже не произносились, — упорствовала Сюзан, — хотя, разумеется, я не такая образованная, как вы с доктором. И я, пожалуй, предпочитаю не иметь образования, если с ним становится настолько трудно понять самые очевидные вещи. Но, в любом случае, нам ни к чему тревожиться из-за Вердена, даже если гунны его захватят. Жоффр говорит, что город не имеет никакого стратегического значения.
— Это знакомое утешение, которым нас уже потчевали слишком часто, когда наши войска терпели поражения, — возразила Гертруда. — Оно потеряло свою способность зачаровывать.
— Была ли когда-либо в истории человечества подобная битва? — задумчиво спросил мистер Мередит, когда в один из апрельских вечеров зашел в Инглсайд, чтобы обсудить новости.
— Масштабы происходящего колоссальны, — сказал доктор. — Описанные Гомером битвы в сравнении с нашими временами всего лишь мелкие стычки между несколькими горстками греческих воинов. Вся Троянская война могла быть боевым столкновением вокруг какого-нибудь форта Вердена, и военный корреспондент посвятил бы ей не более одного предложения в своем сообщении в газету. Я не верю в оккультные силы… — доктор бросил взгляд на Гертруду, — но у меня предчувствие, что исход всей войны зависит от результатов Верденской битвы. Как говорят Сюзан и Жоффр, город не имеет стратегического значения; но то, что происходит, имеет громадное значение, как битва за Идею. Если Германия победит, она выиграет всю войну. Если она потерпит поражение под Верденом, дальнейший ход событий станет неблагоприятным для нее.
— Она потерпит поражение, — сказал мистер Мередит с глубоким чувством. — Невозможно победить Идею. Франция совершает настоящие чудеса. Мне кажется, что в ней я вижу светлые силы цивилизации, оказывающие решительное сопротивление черным силам варварства. Я думаю, что весь наш мир сознает это и поэтому мы все, затаив дыхание, ждем исхода битвы. Речь идет не просто о том, в чьих руках окажутся несколько фортов или кто захватит несколько квадратных миль пропитанной кровью земли.
— Я все спрашиваю себя, — сказала Гертруда, словно во сне, — будет ли какое-то великое благо — настолько великое, чтобы стоить такой страшной цены — наградой за все наши страдания? Муки, в которых содрогается сейчас мир, — это муки рождения какой-то замечательной новой эры? Или это всего лишь никчемная возня каких-то жалких «муравьев в сияньи мириадов солнц»[89]? Мы очень легко относимся, мистер Мередит, к какому-нибудь бедствию, которое приводит к разрушению муравейника и гибели половины его обитателей. Неужели Сила, которая управляет вселенной, считает нас такими же незначительными, какими мы считаем муравьев?
— Вы забываете, — сказал мистер Мередит, и его темные глаза вспыхнули, — что бесконечная Сила потому и бесконечна, что проявляется как в бесконечно великом, так и в бесконечно малом. Мы же ни то, ни другое, а потому для нашего восприятия недоступно ни слишком великое, ни слишком малое. Для бесконечно малого муравей имеет такое же значение, как мастодонт. Мы свидетели мук, в которых рождается новая эпоха… но она появится на свет слабой, плачущей, как любой новорожденный. Я не принадлежу к числу тех, кто ожидает, что прямым результатом этой войны станет совершенно новый мир. Не так действует Бог. Но Он действует, мисс Оливер, и в конце концов Его замысел будет осуществлен.
— Здравый и традиционный взгляд… здравый и традиционный, — одобрительно пробормотала Сюзан, трудившаяся в кухне.
Ей было приятно, что мисс Оливер время от времени получает подобный нагоняй от священника. Сюзан очень любила мисс Оливер, но, на ее взгляд, та слишком уж часто позволяла себе еретические речи в присутствии священника и потому заслуживала периодических напоминаний о том, что подобные вопросы вне ее компетенции.
В мае Уолтер прислал письмо, в котором сообщил, что получил медаль «За безупречную службу». Он не сказал, за что его наградили, но другие позаботились о том, чтобы весь Глен узнал, какой подвиг совершил Уолтер. «На любой другой войне, — писал домой Джерри Мередит, — за это наградили бы Крестом Виктории. Однако командование не может сделать Крест Виктории таким же обычным делом, как те подвиги, которые совершаются здесь ежедневно».
— Все равно ему должны были дать Крест Виктории, — заявила Сюзан.
Она была очень возмущена этой несправедливостью. Было не вполне понятно, кто виноват, но если решение принимал генерал Хейг, то у Сюзан впервые возникли серьезные сомнения насчет его пригодности к должности главнокомандующего.
Рилла была вне себя от восторга. Это он, ее дорогой Уолтер, совершил подвиг… Уолтер, которому в Редмонде кто-то прислал белое перо. Это он, вернувшись в окоп после атаки, вновь выскочил под вражеский огонь, чтобы втащить в безопасное укрытие раненого товарища, упавшего на нейтральной полосе. О, ей казалось, она видит перед собой его прекрасное бледное лицо и чудесные глаза, какими они были в ту минуту! Как приятно быть сестрой героя! И он даже не нашел нужным написать об этом родным. В письме, которое он прислал Рилле, говорилось совсем о другом — о дорогих сердцу мелочах, которые оба они знали и любили когда-то, сто лет назад, в прежние чудесные, безоблачные дни.
«Я вспоминаю нарциссы в саду Инглсайда, — писал он. — Когда ты получишь это письмо, они уже будут цвести под прекрасным розоватым небом. Неужели они такие же яркие и золотистые, как всегда, Рилла? Мне кажется, что они должны быть окрашены в кровавый цвет… как маки, которые мы видим здесь. А с каждым новым, чуть слышным звуком весны будет появляться новая фиалка в Долине Радуг.
Сегодня на небе молодой месяц — тонкий, серебряный, прелестный, он висит над этими адскими траншеями. Увидишь ли ты его в этот вечер над нашей кленовой рощей?
Я вкладываю в это письмо вырезку из журнала с моим стихотворением. Я написал его в один из вечеров в блиндаже при свете огарка свечи… или, вернее, оно пришло ко мне там… у меня не было ощущения, что я пишу его… казалось, какая-то сила использовала меня как инструмент, чтобы записать эти строки. Такое чувство возникало у меня и раньше, но очень редко, и никогда оно не было таким сильным, как на этот
