это, а также и то, что у них нет другого выхода, кроме как тихо завершить собрание и позволить возбужденным людям разойтись по домам. Мистер Мередит обратился с несколькими серьезными словами напутствия к юношам в военной форме, а мистер Арнольд произнес несвязное благословение — по меньшей мере сам он чувствовал, что оно было несвязным, так как он все еще видел мысленным взором громадного Нормана Дугласа, трясущего за шиворот толстого, самодовольного, маленького Луну с Бакенбардами, как громадный мастифф мог бы трясти щенка-переростка. И мистер Арнольд знал, что та же самая картина стоит перед мысленным взором каждого из присутствующих. В целом, едва ли можно было однозначно утверждать, что совместное молитвенное собрание прошло удачно. Но его вспоминали в Глене св. Марии и тогда, когда десятки других собраний, прошедших мирно и с соблюдением всех традиций, были совершенно забыты.
— Никогда, нет, никогда, миссис докторша, дорогая, не назову я Нормана Дугласа язычником, — заявила Сюзан по возвращении домой из церкви. — Эллен Дуглас вполне может гордиться мужем в этот вечер.
— Поступку Нормана Дугласа не может быть никакого оправдания, — сказал доктор. — Прайора следовало сурово игнорировать до конца собрания. Потом с ним разобрались бы его собственный священник и прихожане. Это было бы правильно и разумно. То, что учинил Норман, было совершенно неприлично, скандально и возмутительно, но… честное слово, — доктор вскинул голову и негромко рассмеялся, — честное слово, Аня, он доставил всем такое удовольствие!
Глава 21
«Любовные истории отвратительны!»
«Инглсайд, 20 июня 1916 г.
Мы были так заняты в последнее время, и каждый день приходили такие волнующие новости, хорошие и плохие, что у меня несколько недель не хватало ни времени, ни спокойствия духа, чтобы делать записи в дневнике. Я хотела бы вести его регулярно, так как папа говорит, что дневник военного времени будет очень интересным документом, который я смогу передать потом своим детям. Но беда в том, что мне нравится записывать в этой славной старой тетрадке кое-что очень личное, и, возможно, я не захочу, чтобы это читали мои дети. Я чувствую, что буду гораздо более педантична в вопросах соблюдения приличий там, где дело касается их, чем там, где оно касается только меня!
Июнь начался еще одной ужасной неделей. Австрийцы, казалось, вот-вот прорвут фронт и вторгнутся в Италию; а затем пришли первые ужасные известия о Ютландском сражении[93], где немцы, по их утверждениям, одержали большую победу. Сюзан была единственной, кто им не поверил.
— Уж мне-то не рассказывайте, будто кайзер нанес поражение британскому флоту, — сказала она, презрительно фыркнув. — Немцы лгут, и в этом вы можете быть уверены. — И когда несколько дней спустя выяснилось, что она права и что это была победа британцев, а вовсе не поражение, нам пришлось выслушать невероятное количество всяких «я же говорила», но мы вынесли их без особых страданий.
Только смерть Китченера смогла вывести Сюзан из равновесия. Впервые я видела ее совершенно лишившейся присутствия духа. Мы все тяжело переживали этот удар, но Сюзан впала в отчаяние. Новость поступила вечером по телефону, но Сюзан не хотела верить, пока на следующий день не увидела заголовок в «Энтерпрайз». Она не заплакала, не лишилась чувств, не впала в истерику; но она забыла посолить суп, а такого на моей памяти с ней еще никогда не случалось. Мама, мисс Оливер и я плакали, но Сюзан посмотрела на нас и сказала с мрачным сарказмом:
— Кайзер и его шесть сыновей живы и здоровы. Значит, мир не совсем опустел. Так о чем же плакать, миссис докторша, дорогая?
Сюзан оставалась в этом состоянии оцепенения и безнадежности двадцать четыре часа, а потом появилась кузина София и начала выражать ей соболезнования.
— Ужасная новость, не правда ли, Сюзан? Нам лучше готовиться к худшему, так как теперь оно неизбежно. Ты сказала однажды — я хорошо помню твои слова, Сюзан Бейкер, — что ты всецело полагаешься на Бога и Китченера. Ах, ну вот, Сюзан, теперь остался один Бог.
И кузина София прижала к глазам носовой платок с самым несчастным видом, словно мир действительно находился в самом отчаянном положении. Что же до Сюзан, то приход кузины Софии стал для нее настоящим спасением. Юна мгновенно вернулась к жизни.
— София Крофорд, помолчи! — сурово сказала она. — Можешь оставаться дурой, но ни к чему становиться нечестивой дурой. Право же, неприлично плакать и стонать из-за того, что Всемогущий теперь остается единственной опорой Антанты. Что же касается Китченера, я не спорю: его смерть — огромная потеря. Но исход этой войны не зависит от жизни одного человека, и теперь, когда русские снова наступают, ты скоро увидишь перемену к лучшему.
Сюзан произнесла эти слова так убежденно, что сама себе поверила и тут же оживилась. Но кузина София лишь покачала головой.
— Жена Альберта хочет назвать новорожденного мальчика в честь Брусилова, — сказала она, — но я посоветовала ей подождать и сначала посмотреть, чем он кончит.
Сейчас русские действуют отлично, и это они спасли Италию. Но даже теперь, когда каждый день приходят известия об их стремительном наступлении, у нас не возникает желания поднять флаг, как мы делали это раньше. Как говорит Гертруда, Верден убил всякую возможность ликовать. Мы все гораздо больше обрадовались бы победам на Западном фронте.
— Когда же британцы нанесут решающий удар? — вздохнула Гертруда сегодня утром. — Мы ждем так долго… так долго.
Самым значительным местным событием за последние недели стал торжественный марш батальона, состоящего из местных добровольцев, накануне его отправки в Европу. Батальон промаршировал от Шарлоттауна до Лоубриджа, затем вокруг гавани Четырех Ветров, через Верхний Глен и до нашей железнодорожной станции. Все вышли посмотреть на них, кроме старой тетушки Фанни Клоу, которая прикована к постели болезнью, и мистера Прайора, который не появляется на людях — даже в церкви — со времени того совместного молитвенного собрания.
Смотреть на марширующий батальон было удивительно приятно и мучительно грустно. В нем были как юноши, так и мужчины среднего возраста. Был там Лори Макаллистер с той стороны гавани — ему всего шестнадцать, но он выдал себя за восемнадцатилетнего, чтобы иметь возможность пойти на фронт; и был там Ангус Макензи из Верхнего Глена, которому не меньше пятидесяти пяти, но который заявил приемной комиссии, что ему только сорок четыре. Были там и два ветерана конфликта в Южной Африке из Лоубриджа, и восемнадцатилетние тройняшки Бакстеры из Харбор-Хед. Все кричали ура, когда батальон проходил мимо, и все приветствовали Фостера Бута, которому сорок
