сам: почтовые открытки и жареная кукуруза — ими всегда торгуют возле больших аквариумов, куда ходят посетители. «У нас не курят», «Плевать запрещено» и «Выход» — обычные надписи на стенах. А что скажет человек, если увидит что-то странное? Конечно же: «Какой урод!» Несомненно, Стаббинс, она сбежала из аквариума. Какая удача! Может быть, она поможет мне поближе познакомиться с обитателями моря?
Глава 2
ИСТОРИЯ НЕПРИГЛЯДКИ
Доктор забросил все дела и работал всю ночь напролет. Я помогал ему, но после полуночи уснул, сидя на стуле. А в два часа ночи Бед-Окур задремал у штурвала. Пять часов, до самого рассвета, «Ржанка» плыла куда ее несли волны и ветер. А Джон Дулиттл работал и работал, пытаясь понять язык неприглядки и научиться говорить на нем.
Солнце уже взошло, когда я проснулся. Уставший и осунувшийся от бессонной ночи доктор стоял у аквариума со стетоскопом в руках. На его лице сияла счастливая улыбка.
— Стаббинс, — сказал он, заметив, что я открыл глаза, — мой опыт удался. Я нашел ключ к языку неприглядки. У них очень трудный язык, совсем не похожий на те, что мне до сих пор приходилось встречать, немножко, совсем немножко он напоминает японский. Сделан первый шаг в изучении языка обитателей моря! Бери тетрадь и карандаш и записывай все, что я скажу. Неприглядка обещала мне рассказать историю своей жизни. Готов?
Доктор склонился к аквариуму и стал переводить на английский то, что ему говорила рыба, а я тщательно записывал каждое слово. И вот что поведала нам неприглядка.
Тринадцать месяцев в аквариуме
Я родилась в Тихом океане у берегов Чили. У меня было две тысячи пятьсот девять братьев и сестер, что, впрочем, в нашем роду дело обычное. Вскоре родители покинули нас, и мы разбрелись по океану кто куда. Поначалу мы держались стаей, но потом за нами погнался кит, и мы разбежались в разные стороны. Не знаю почему, но он увязался за мной и моей сестрой Клиппой. Мы пытались спрятаться от него под камнями или в густых водорослях, но кит шел по нашему следу, находил нас и гнал дальше. Наконец, когда мы отплыли на добрую сотню миль от родных берегов, нам удалось убежать от него. Но мы рано радовались: не успели мы перевести дух, как мимо промчалось семейство неприглядок. Они летели как угорелые и вопили: «Спасайтесь! Акулы!»
Убежать от акулы куда труднее, чем от неуклюжего кита. Они очень ловкие и жестокие, их не так-то просто сбить со следа, к тому же они до смерти любят нас, неприглядок, но не просто любят, а любят есть. Мы — их любимое блюдо. Поэтому мы снова пустились наутек.
Целый день мы плыли что было сил, но когда к вечеру оглянулись назад, то увидели, что акулы нас нагоняют. Пришлось шмыгнуть в один из портов на побережье Америки. Акулы проплыли мимо — то ли они не заметили, куда мы спрятались, то ли побоялись соваться туда, где хозяйничают люди. Как бы то ни было, мы с сестрой облегченно вздохнули, но, как оказалось, рано. В тот день счастье отвернулось от нас, и когда мы плавали вокруг кораблей и лакомились апельсиновыми корками, вдруг — шмяк! — на воду упала сеть. Как мы ни трепыхались, вырваться из нее нам не удалось. Человек хитрее и опаснее акулы. Нас вытащили на палубу и бросили на горячие от солнца доски. Я почувствовала, что задыхаюсь.
Над нами склонились два бородатых старика. Они радостно улыбались, и я подумала, что нас съедят. Но нет — старики опустили нас в большой кувшин с водой и отнесли на берег, в большой дом рядом с портом. Там был аквариум с проточной морской водой, где нас с сестрой и поселили. До того мы никогда не видели стекло и первое время то и дело разбивали себе носы, пытаясь проплыть сквозь прозрачные стенки.
До чего же мучительно жить в неволе! Нас кормили, за нами ухаживали как умели. Старики, поймавшие нас, следили, чтобы мы не замерзли, чтобы мы не голодали, чтобы нам не мешал слишком яркий свет. Но разве уход и сытая жизнь заменят свободу? Каждое утро дверь открывалась, и все кому не лень приходили поглазеть на нас. Толпа людей с выпученными, как у камбалы, глазами останавливалась перед нами и раскрывала от удивления рот. Они словно дразнили нас, и мы в ответ тоже начали пучить глаза и разевать рот, а их это только забавляло.
Как-то раз моя сестра Клиппа сказала:
— Как ты думаешь, люди умеют говорить?
— Конечно, — ответила я. — Разве ты не заметила, как они шевелят губами, скалят зубы и размахивают руками? Подплыви к ним поближе и прислушайся.
В ту же минуту к нам подошла толстая раскрашенная женщина и прижалась носом к стеклу. От этого нос у нее расплющился, и она стала еще безобразнее, чем была на самом деле.
— Господи, что за урод! — сказала женщина.
Я не знала, что значат эти слова, но люди повторяли их всегда, когда смотрели на нас, и я подумала, что так они приветствуют друг друга. Потом мы от скуки выучили еще несколько человеческих слов и часто забавлялись тем, что передразнивали людей, но потом нам и это надоело, потому что люди повторяли одно и то же.
По вечерам все уходили, а с нами оставался старик с деревяшкой вместо ноги. Он выметал валявшиеся на полу ореховые скорлупки, обертки от конфет, пакетики из-под жареной кукурузы и насвистывал песенку. Песенка нам понравилась, и мы с сестрой выучили ее. Мы тогда думали, что такой свист и есть человеческий язык.
Целый год мы просидели в тесном стеклянном ящике. Тот дом был полон таких же стеклянных ящиков, в которых жили другие рыбы. Иногда рыбы исчезали, и тогда на их место приносили новых. Поначалу мы надеялись, что скоро людям наскучит глазеть на нас и нас отпустят в море. Но время шло, и каждый новый день неволи давался нам все труднее. Мы так затосковали, что уже почти не разговаривали друг с другом.
Как-то раз стояла такая жара, что одна женщина упала в обморок от духоты. Упала и упала — мне-то было все равно. Но другие люди разволновались, словно произошло невесть что с невесть кем. На нее брызгали холодной водой, обмахивали платочками, а потом вынесли на руках на свежий воздух.
