class="p">Я шарю взглядом по комнате в поисках того, что поможет мне сокрушить фреску с Кейдом, и расплываюсь в торжествующей улыбке, заметив безвкусную выставку ритуального оружия. Оно усыпано драгоценными камнями и благородными металлами, созданное исключительно для поклонения, а не для реальной битвы. Против стальных клинков оно было бы бесполезно, но против покрытых росписью изразцов?
Я срываю с крепления золотой топор. Он прекрасен, и мне почти жаль использовать его в качестве простого орудия для крушения, но Кейд дороже любых сокровищ. Я снимаю со стены еще два оружия для подстраховки. Как только я начну, звук эхом разнесется по всему храму, и солдаты неминуемо сбегутся на шум. Действовать придется мгновенно, и времени искать новый инструмент в случае поломки церемониального топора у меня не будет. Скорее всего, мне хватит сил лишь на первый удар, но я отбрасываю эту мысль и решительно шагаю к стене с изображением.
Если прищуриться, безликий мужчина на фреске превращается в Кейда, и меня захлестывает волна непреодолимой тоски. Я так сильно скучаю по нему. Больше, чем солнце скучает по луне, с которой они делят небо, но никогда не встречаются на нем одновременно. Больше, чем пустыня жаждет дождя. Вся физическая боль, что выпала на мою долю за этот путь, ничто по сравнению с той ноющей пустотой в сердце от разлуки с ним, а стоять перед фреской, запечатлевшей последний миг его жизни, — настоящее истязание.
Зов его костей становится настолько сильным, что я заставляю себя всмотреться в картину, и в тот момент, когда мой взгляд падает на голову нарисованной жертвы, меня осеняет. Последнее пристанище Кейда — вовсе не запертое глубоко под землей хранилище. Валка замуровал его голову прямо за черепом на изображении. Я не могу сдержать горький смешок, срывающийся с губ при виде столь очевидной разгадки. Обычный сейф был бы надежнее, но, похоже, Войне не чужд циничный юмор. Похоже также, что он никак не ожидал, что кто-то сможет добраться сюда в обход его стражи. Валка воздвиг крепость, неприступный храм, но он совершил ошибку. Он готовился к целой армии, к битве, которую выигрывают грубой силой. Ему следовало готовиться к появлению жены вора.
С новой надеждой я взбираюсь на алтарь, стараясь не задеть языки пламени, яростно лижущие воздух внутри защитного щита за моей спиной, и поднимаю топор. Кейд, я здесь. Я иду за тобой.
И со всей оставшейся у меня силой я обрушиваю лезвие вниз.
Побег
СЕЗОН ЖАТВЫ, ЦИКЛ 78920
Обезглавленный и лишенный конечностей торс Кейда лежал предо мной в теплой луже крови. Я была слишком оцепенелой, чтобы двигаться, плакать, чувствовать. Я была пуста. Кейд был мертв. Мой муж был мертв.
Мы только что дали друг другу свадебные клятвы перед ликом Элскере. Через три дня мы должны были бежать из Сент к морю и уплыть на юг. Он только что был жив, дышащим мужчиной невероятной красоты, чей глубокий голос заставлял мою грудную клетку вибрировать. Но теперь? Теперь он был ничем. Они разделали его на куски, как скот, навсегда заставив замолчать его голос, и эта мысль пробила дыру в моей душе. Я не переживу этого. Ни одна жена не смогла бы.
Я заметила движение рядом с собой, и к моему ужасу, сосуд Хрейнасты скользнул сквозь кровь и опустил изящную ладонь мне на плечо. Ее смуглая кожа была гладкой и безупречной — дорогие лосьоны и масла поддерживали красоту ее вместилищ, пока она не сменяла их. Меня затошнило от запаха ее рук. Духи, которые она носила, были цветочными и нежными, а в смеси со смрадом смерти они заставили мой желудок сжаться от отвращения.
— Осквернить моего последователя, особенно мое избранное вместилище — это преступление, которое не может остаться безнаказанным, — пропела она, и я возненавидела ее. Я презирала ее голос, ненавидела ее красоту, питала отвращение к ее мягкости.
— Он не осквернял меня, — выплюнула я. — Он сделал меня цельной.
Хрейнаста разочарованно цокнула языком.
— Именно поэтому я не живу среди людей, предпочитая вселяться в тела моих жриц. Мужчинам нельзя доверять. Они вульгарные, отвратительные создания. Непостоянные, жестокие и движимые своими низменными потребностями. Я не могу позволить своему первородному телу быть опозоренным, вот почему это тело служит мне сейчас… как послужит и твое.
— Что? — Я отпрянула от ее слов, откинувшись назад так резко, что кровь Кейда забрызгала мне лицо. Наверняка я расслышала ее неверное. Я больше не была чистой в глазах Хрейнасты. Мужчина овладел мной, но это был мой выбор. Я отдала Кейду свою любовь, свое тело и свое доверие по собственной воле, и хотя я никогда не чувствовала себя такой цельной, как в его объятиях, богиня видела лишь мое неповиновение.
— Ты — мое избранное вместилище, — произнесла она. — И твоя красота не знает равных. Да, я требую чистоты и праведности от своих преданных, но мой дух еще не обитает в тебе, а значит, твой грех был направлен против твоей собственной души, а не против моей. Я объявила тебя своей следующей хозяйкой, когда тебе было всего десять циклов. Если бы я отреклась от этого решения, мне пришлось бы признать, что мужчина вошел в мой священный храм и осквернил мою жрицу. Этого не будет. Нарушитель предстал перед правосудием, и мы продолжим переселение так, как и планировалось.
Я не могла расслышать ее правильно, но, окинув взглядом святилище, я внезапно осознала всю картину. Никакого суда, никаких жриц, никаких городских магистратов. Варас отсутствовал, несмотря на то, что казнили его собственного слугу. Лишь Хрейнаста и Валка были свидетелями его смерти, да еще горстка солдат, которым Война доверял свои секреты. Никаких свидетелей этого предательства. Никаких чистых последователей, способных заметить мой грех. Хрейнаста так отчаянно жаждала моей красоты, так яростно стремилась спасти собственный образ, что хладнокровно убила моего мужа глубокой ночью и планировала забрать меня в качестве своего вместилища. Никто ничего бы не узнал. Только я хранила бы эту тайну, но стоило ей завладеть мной, как мое сознание погрузилось бы в спячку на долгие десятилетия, а ее нынешняя хозяйка не вспомнила бы абсолютно ничего после того, как дух покинул бы ее тело. Истина была бы похоронена навсегда.
Мое тело оледенело, а желчь обожгла горло. Этого просто не могло происходить. Я не позволю этому случиться.
— Ну же, ну же, дитя мое, — пропела она. — Какая это великая честь — стать моим сосудом. Подумай о славе, о престиже, о гордости. Этот вор был
