я вытолкнула скандалистку в дверь, благо до той было три шага. Захлопнула ее. Крючка или какой-нибудь защелки изнутри было не предусмотрено. Быстро оглядевшись, я подхватила метлу, засунула ее в дверную ручку, заблокировав дверь.
Снаружи донеслись ругательства. Я покачала головой — пожалуй, рот с мылом этой даме придется вымыть еще не один раз. Встряхнула оставшуюся у меня в руках тряпку. Это было платье, такое же древнее, как и на горластой бабе, только еще и обтрепанное по подолу, и залатанное. Я огляделась еще раз, но больше ничего похожего на одежду не обнаружила.
В какую-то золушку попала, честное слово.
«Хорошо, что Шарик умер, — пришла в голову нелепая мысль. — А то как бы он без меня».
На глаза навернулись слезы. Я проморгалась, взобралась на кровать, пока не окоченела окончательно. Надо подумать. Надо очень хорошо подумать.
Тетка за дверью продолжала материться, но мне это не мешало — как не мешал шум из коридора на переменах. Даже успокаивало немного.
Итак, я умерла, но не совсем. По крайней мере, сейчас я чувствовала себя подозрительно живой, у покойников голова определенно не раскалывается.
Я соскочила с кровати, подбежав к окну, дернула заклеенную обрывками ткани форточку. Стало еще холоднее — кажется, печку вечером топили только для проформы — но в голове просветлело. А еще лучше будет, когда умоюсь. На табуретке рядом с кроватью — впрочем, в этой каморке все было «рядом» стоял медный таз и кувшин с водой. Вода оказалась ледяной, и шерстяные чулки, которые нашла на спинке кровати я натягивала, стуча зубами. Дурацкие завязки под коленом радости не прибавили. Гребень, он же заколка, обнаружился на подоконнике. Волосы мне достались прекрасные, коса толщиной в руку, но они окончательно испортили мне настроение — возись с этакой красотой. Жаль, под рукой нет ножниц — отхватила бы, и никаких забот. Все равно голову чепцом покрывать.
Что дальше? Наверное, спуститься в кухню, попробовать как-то столковаться с горластой бабой — при этой мысли все внутри передернуло — и приступить к своим обязанностям. Деваться-то пока все равно некуда. Пообживусь, поосмотрюсь, а там решу, что дальше.
Я мысленно поежилась, представляя выход на кухню. Но, прежде чем я собралась с духом, по дому разнесся истеричный визг.
— Убили! Барыню убили! Глашка, паскуда, барыню убила!
«Чего?» — чуть не заорала я во всю глотку. Распахнула дверь. Сразу за ней начиналась лестница, так что я чуть не сверзилась и не закончила бесславно новую жизнь. Чудом удержавшись, сбежала по ступенькам. Вопли продолжались. Странно, что весь остальной огромный дом не подавал признаков жизни. Не только барыню, что ли, прикончили? Нет, снизу послышались шаги — грузные, тяжелые. И еще одни — побыстрее и полегче.
Я пролетела по анфиладе комнат — не дом, а дворец, честное слово — и наконец нашла источник воплей.
Да, убили — однозначно. Вряд ли кто-то способен всадить топор себе промеж глаз. В комнате повис металлический запах крови. Я сглотнула, мысленно порадовавшись, что первыми моими книжками были отцовские атласы судебной медицины. Бабушка, обнаружив меня разглядывающей картинки, едва не поседела второй раз. Отец смеялся.
Я оборвала поток неуместных воспоминаний. На всякий случай проверила пульс на шее — и не нашла.
— Глашка убила!!!
— Может, хватит? — полюбопытствовала я.
Сказала я это негромко, но баба как раз прервалась глотнуть воздуха и прозвучали мои слова гласом с неба. По крайней мере кухарка, или кто она там, подпрыгнула и закашлялась.
— Вот и славно, вот и помолчи дальше, — все так же негромко сказала я. Подхватила ее под руку. — Пойдем отсюда, от воплей покойница не восстанет.
— Ты… ты…
Кажется, я веду себя совершенно не так, как моя предшественница. Но что поделаешь — не позволять же лупить себя по мордасам ради сохранения образа? Я учитель, в конце концов, а не актриса.
— Что случилось? — добавился третий голос.
В дверях появился мужчина лет сорока пяти. Когда-то, наверное, красивый, как бывают красивы юноши с тонкими чертами лица. Но сейчас он выглядел каким-то… потасканным и сладким, что ли. Может, потому, что бакенбарды ему не шли, а может, дело было в липком взгляде, который он на меня бросил. Да уж, невесело жилось моей предшественнице.
— Что? — Он картинно округлил рот и вздохнул, схватившись за сердце.
— Глашка… — завела свою шарманку кухарка.
Мое терпение лопнуло.
— Так. Здесь вам не цирк и даже не анатомический театр. Ты. — Я указала пальцем на дюжего мужика в кожаном фартуке, маячившего за спиной потрепанного ловеласа. — Выстави этих двоих из комнаты и встань караулить снаружи.
Мужик озадаченно уставился на меня. Кухарка перестала голосить.
— Что ты себе позволяешь? — возмутился хлыщ. — Забыла, кто ты такая?
А кто я, в самом деле? Служанка, дворовая девка? Платье, которое мне пришлось надеть, щеголяло въевшимися намертво пятнами, но на крестьянское не походило. Впрочем, платье мне могло перепасть и от барыни. Я мысленно перебрала в голове все услышанное. «Тетка твоя», — сказала мегера. «Кофий».
Кофе — штука дорогая и редкая, если я правильно понимаю, там, где, а точнее, «когда» я очутилась.
А это значит, что я племянница кого-то, кто может позволить себе пить это лакомство каждое утро. Не зажиточная крестьянка, это точно, тогда бы двор выглядел не так — а за окном я успела заметить сад. Не купчиха — тогда бы и горластая баба одевалась не так, и платье от хозяйки перепало бы другое. Похоже, я племянница какой-то помещицы. Это не может не радовать — по крайней мере, у меня, хотя бы в теории, есть какие-то права, кроме как спину гнуть. Оказаться какой-нибудь скотницей, фабричной работницей или, не дай бог, публичной девкой было бы куда хуже. Плохо то, что девушкой, в которой я очутилась, кажется, помыкают все кому не лень. Вот сейчас и проверим, по какому праву.
— А вы, простите, кто? Возможно, это вы забыли тут свое место?
Горлопанка и хлыщ ошалело вытаращились на меня. Бородач рассмеялся странным беззвучным смехом.
— Чего ржешь, немтырь! — возмутился хлыщ.
Кухарка отодвинулась от меня, прижала ладонь к груди, рту и лбу.
— Рехнулась, как есть рехнулась. Меня утром избила, вас, Савелий Никитич, не узнает. Обезумев, поди, барыню и пристукнула.
— Герасим, возьми ее и запри, — опомнился хлыщ.
Герасим поскреб бороду, не торопясь выполнять приказание.
— Да не стой, не раздумывай,
