– Зачем ты так поступил? – Она коснулась его влажной ладони. – Почему ты не дал мне сделать это для тебя?
– Прости, Флоренс, – все еще тяжело дыша, ответил Эдвард. – Ты не так опытна, а я не мог больше терпеть. Даже просто смотреть на тебя для меня пытка.
– Значит, ты должен как можно быстрее научить меня этому!
Он поднялся на локте и с интересом посмотрел на Флоренс. Он улыбался, и от глаз разбегались веселые морщинки, как бы говоря, что уверенный тон не скрыл ее смущения от этой просьбы.
– Ты меня окончательно испортишь, маленькая колдунья!
И он показал ей, что нужно делать: как сжимать пальцы на твердом стержне, как скользить вверх-вниз губами, осторожно, чтобы не причинить боль. Когда у Флоренс стало получаться, наградой ей было его учащенное дыхание, переходящее в хриплый рык. Теплая струйка, плеснувшаяся ей в лицо, была терпкой и соленой. Почему-то это привело ее в такое возбуждение, что теперь уже Эдвард начал целовать ее и ласкать.
– Ты самая потрясающая женщина на свете, – пробормотал он ей в ухо, замечая, что Флоренс вот-вот уснет. Он прижался к ней сзади, и его теплое дыхание, гревшее ее шею, убаюкало девушку.
Несмотря на то, как грустно и неудачно начался этот вечер, она уснула крепко и спокойно, как дитя.
Эдвард оставался неподвижным еще долгое время после того, как она уснула. Сердце стучало размеренно, тело, наконец, расслабилось. Он старался не думать о том, как скоро действительность вторгнется в их жизнь, чтобы разрушить идиллию. Одна ночь, всего одна ночь – словно величайший дар, словно украдкой сорванный запретный плод. А потом он сделает то, что велит ему долг: он вернет Флоренс своему брату. Пусть это неправильно, пусть жестоко, но так суждено, и нет смысла спорить с судьбой. Разве у него есть выбор? Разве он может сам жениться на Флоренс и тем самым отдать Фреда на съедение волкам? Даже если бы это сделало Флоренс счастливой (о себе Эдвард даже не думал), то какая участь ждет его брата? Может ли он поступить таким образом, чтобы отнять у Фреда последний шанс на спасение? Он никогда не простит себе подобного эгоизма, потому что привык опекать и беречь брата. А Флоренс, разве она не желала крепкого брака? Разве не решит это и ее проблему?
Пока еще есть шанс все исправить, он должен переговорить с Фредом. Ни один из них не получит того, о чем мечтал, но ни один из них и не сможет пожаловаться на злую участь!
А что касается его самого... что ж, у него есть эта ночь, и эта прекрасная девушка, нежащаяся в его объятиях. Воспоминания об этом будут принадлежать ему одному, а это тоже сокровище.
Но что значит одна ночь, когда зерно сомнений уже упало на благодатную почву? Прогнав из головы предательскую мысль, Эдвард осторожно поднялся с постели.
Тихо отодвинув две пыльные занавески, он неслышно скользнул в смежную комнату. Мраморный пол неприятно холодил обнаженные ступни, навевая воспоминания. Роскошная комната в сером предрассветном сумраке была великолепна. Мелкие паучки завозились в своих углах, потревоженные непрошеным гостем. Фарфоровая ванна, задернутая гардиной, была инкрустирована золотом. К счастью, водопровод все еще функционировал, и Эдвард быстро помылся под тонкой холодной струей. Он даже не вытерся, рассчитывая быстро обсохнуть, и прошел в кабинет.
Эта комната была задумана как место для медитаций, хотя едва ли хоть раз использовалась по назначению. Деревянный пол был накрыт индийским ковриком, у стены сидел золоченый Будда. Его лицо было благостным и всепрощающим, длинные мочки ушей тускло поблескивали. С другой стороны стояли маленькие статуэтки, изображавшие различные позы любви. Кое-что из этого Эдвард с Флоренс проделывали этой ночью.
Он бросил взгляд через плечо в направлении комнаты, где спала девушка. Воспоминания – вот что будет преследовать его в будущем. Если ему случится еще раз побывать здесь, он будет вновь и вновь возвращаться к тому моменту, когда Флоренс отдавалась ему, пусть даже не до конца.
В этот момент Эдвард заметил небольшую шкатулку, стоявшую на столике возле сидящего Будды. Это была французская вещица, совершенно выбивавшаяся из общего ансамбля, и Эдвардом овладело любопытство. Он осторожно сдул пыль с крышки и открыл ее.
Внутри лежала стопка старых писем, перевязанных красной тесьмой, прямо на них помещался небольшой бумажный сверток. Этот сверток заинтересовал графа больше всего. Он взял его и взвесил на ладони. Содержимое было довольно увесистым.
Эдвард торопливо развернул обертку. С фотографии в тяжелой рамке на него уставилась Имоджин Харгрив. Несколько мгновений граф недоумевая смотрел на портрет. Он не был уверен, что воображение не сыграло с ним злую шутку. Но нет! Это действительно было лицо его бывшей любовницы. И только присмотревшись внимательнее, Эдвард понял, что обознался: на женщине было старомодное платье, да и прическа была уложена слишком плотно, закрывая уши. Глаза тоже не могли принадлежать Имоджин, потому что взгляд их был мягче и ранимее.
Это было так странно, что Эдвард решил продолжить расследование. Вытащив из пачки наугад одно письмо, он взглянул на подпись. «Навеки твоя, Кэтрин», – гласило письмо.
«Кэтрин», – повторил про себя граф. Его мозг усиленно работал, Эдвард пытался разгадать тайну. Женщина на фото не может быть никем, кроме Кэтрин Эксетер! Это не могла быть переписка деда, потому что бумага почти не пожелтела. А у отца был роман только с Кэтрин. Если бы существовала другая женщина с подобным именем, в маленьком городке до сих пор жила бы сплетня о ее романе с графом Грейстоу.
Но почему она так похожа на Имоджин? Они состоят в родстве, иначе и быть не может! Уж не приходится ли Кэтрин теткой его бывшей любовнице – той самой теткой, что предупреждала ее о холодном сердце всех Грейстоу? Пожалуй, это возможно.
Эдвард невесело усмехнулся. Если Имоджин со временем превратится в такое же озлобленное существо, как и ее тетка, то он счастливчик, что оборвал с ней связь.
Почему-то ему стало не по себе. Возможно, Кэтрин Эксетер права? Возможно, он унаследовал от отца его жестокое сердце? И это Имоджин, а не ему повезло, что их связь вовремя оборвалась?
– Нет! – остановил себя Эдвард. Он не такой, как отец. Он всего лишь мужчина со своими собственными грехами. И один из этих грехов свернулся сейчас клубочком на заваленном подушками диване. Он не может позволить себе мрачные мысли сейчас, в самую прекрасную ночь своей жизни.
Граф потянулся к сундуку, где лежали старинные вещи. Обнаружив в них несколько бархатных галстуков, он бережно вытащил их наружу.
Интересно, как отреагирует Флоренс, поняв, что он задумал? Понравится ли ей эта игра? Впрочем, воспитанная без участия матери или взрослой замужней подруги, она не знает, где пролегает граница дозволенного и запретного. Ей понравится его задумка, потому что это всего лишь одна из форм любви.
