— Кто такой Жак Моле?
— Тамплиер главный. Сожгли его в Париже, — Устюжин взвалил Бенёвского на плечи. — И однажды отмщение придет, с нашей помощью, или без нее. Идем?
— Ступай, мы догоним.
Клод и унылый Роберт сидели на траве. Я, проходя, потрепала Роба по волосам, пусть немного успокоится. Моник все так же стояла на коленях, опустив голову.
— Что теперь? — спросила я.
Она посмотрела на меня совершенно сухими, холодными глазами.
— Теперь ты со мной рассчиталась. А мне надо рассчитаться с Отто.
— И что это значит?
— Отто считал, что у него есть долг. Теперь этот долг мой, — объяснила Моник. — Но тебя это не касается.
— И на том спасибо. Все, мы возвращаемся к кораблю и покидаем это проклятое место как можно скорее!
— Я возьму Отто, — неожиданно сказал Клод. — И Руди хорошо бы забрать.
Увы, забрать тело Руди не получилось. Мы его просто не нашли. Наверху, в паутине, мне почудился свежий, белый кокон. Что ж, у каждого своя судьба.
Когда мы вышли к бухте, первым, кого я увидела, был Тощий Бен. Он сидел, задрав лицо кверху, и отчаянно ругался, поливая ромом ранку в носу. Рядом хохотал Моррисон, оттирая от крови шило.
— Вы чем тут занимаетесь? — спросила я как можно более сурово. — Погрузка окончена?
— Да, больше «Ла Навидад» просто не унесет! — боцман высморкался, и я увидела, что его волосатые пальцы унизаны золотыми кольцами. — А Бен вот себе в нос колечко захотел, потому что уже и в ушах золото, и на пальцах, и на запястьях, а ему все мало! Ну, я и проколол!
— Придурки! — ну что тут еще сказать? — А как же доли считать, если каждый обвешался?
— Да мы решили, капитан, что с таким грузом можно не мелочиться. И что на себе, то не в счет. Вы бы выбрали себе, кому что нужно, — он наконец заметил тела и посерьезнел. — Что у вас там приключилось?
— Все хорошо, боцман. И меньше вопросов. Созывай всех на борт, ждать не буду!
Себе я ничего из этого золота брать не захотела. Если уж вся команда в кольцах и серьгах, чем отличиться капитану? Тем, что на нем их не будет. Остальные тоже не проявили интереса к драгоценностям, кроме, разве что, Роба. Но, глядя на нас, и он постеснялся что-либо взять.
Иван отнес Бенёвского на борт, где больного сразу окружили заботой. Все были благодарны полковнику за то, что он привел их в такое чудесное, как казалось матросам, местечко. На радостях они, конечно же, неплохо выпили в мое отсутствие, и теперь много шутили, делились планами. Все были уверены: «Ла Навидад» покинет бухту тамплиеров, и дельфин быстро, безо всяких хлопот отнесет нас к острову Оук. Потом мы вернемся в старый добрый 1650-ый год, а потом — если не на Тортугу, где мы сильно провинились, то на Барбадос или Ямайку, в любимые таверны, к друзьям и подругам. Рассказы, тосты за тех, кто не вернулся, золото польется рекой, ведь его много, очень много у каждого… Я чувствовала, что этого не случится, но молчала.
— Как ты думаешь: Прозрачные ошиблись? — спросил меня Джон, когда я уже стояла у штурвала с дельфином на шее. — Те, что ведут войну против наших и послали сюда Бенёвского?
— Ваших, наших… — проворчала я. — Спроси у своего Прозрачного приятеля, когда покажется. Может быть, есть силы, с которыми и им не совладать? Мне снова хочется выйти из игры, Джон. И не потому, что я испугалась. Хотя да, я испугалась! Будущее страшно, и я хочу поменьше о нем знать.
— Но нас как раз и просят помочь сделать его не таким ужасным! — возразил шотландец. — Мы же знаем, что Дрейк изменил мир к лучшему? Пусть немного, но изменил.
— Мы пока знаем, что все может измениться. И Васко да Гама может пройти вокруг Африки позже, а не раньше Колумба. И война, на которой сражались Отто и Руди, может оказаться совсем другой. А потом вмешаются те, кто не хочет этого, и все вернут обратно… Я не понимаю уже, в каком мире мы живем! — полоса мелких брызг, зависших в воздухе и скрывавших за собой океан, приближалась. — Все, Джонни, теперь оставь меня, и держитесь все за что-нибудь!
И снова это удивительное ощущение… «Ла Навидад» будто парил в какой-то пене. Это было прекрасное, но в то же время тревожное ощущение. Однако через пару минут мы вырвались! Впереди расстилалась морская гладь, а сзади ревел бьющийся о камни прибой.
— Ура капитану! — закричал Моррисон.
Под дружные вопли я мельком взглянула на компас и обомлела.
— Джон! Этого не должно быть, проверь!
Он посмотрел на прибор и побежал в каюту, свериться. Мгновенно крики смолкли, возле меня сгрудилась половина команды. Все высказывали разнообразные предположения о странной ориентации «Ла Навидад» после выхода из бухты, но ничего толкового я не услышала. Вернулся Джон и подтвердил: компас в моей каюте показывает то же самое.
— А еще похолодало, вы заметили? — он выглядел встревоженным, а мне наоборот стало весело. — Будто бы это другое море.
В довершение ко всему на море опустился туман, и стало понятно, что ночью мы звезд не увидим. Куда тогда плыть, к чему стремиться? Я просто не знала, о чем просить дельфина, и мы не плыли, а скорее вяло дрейфовали на слабом ветерке.
— Давайте похороним здесь Отто! — ко мне подошла Моник, но обращалась она будто ко всем сразу. — Он был очень хорошим. Вы просто его не могли понять, потому что… Я все испортила.
Мне не хотелось ей ничего отвечать, просто кивнула боцману. Спустя полчаса все было готово: мешок из парусины и ядро. Честно сказать, ядра мне было немного жаль — их осталось совсем немного, а куда нас занесло, мы не знали. Я даже хотела предложить обменять ядро на золото — вот уж этого добра на «Ла Навидад» хватало! Но и у Джона, и даже у Клода были такие печальные лица, что я сочла неуместным вмешиваться.
Мне как капитану полагалось сказать пару слов.
— Это тело лейтенанта Отто фон Белова. Я не знаю, с какой войны он сбежал. Я не знаю, каким он был человеком. Я не знаю, чего он хотел. Все, что можно к этому добавить — без него мы не добрались бы до того золота, которое лежит у нас в трюмах. Но он этого, кажется, не хотел. Я не жалею, что я застрелила его, но и не радуюсь этому. Все, я похоронными службами не увлекаюсь. Если больше никто не хочет ничего сказать, пусть моряк упокоится в воде.
Никто говорить не стал, даже Моник. Она только поцеловала его последний раз, уже сквозь мешок, а в следующее мгновение подводник Отто отправился на глубину в последний раз. Он не сыграл большой роли в моей судьбе, и я не думала, что буду его вспоминать. Вот только Моник забыть Отто не смогла, и вспоминать пришлось.
А тогда мы шли в тумане, по неизвестному морю, и хронометры наши показывали явно неправильное время. Бенёвский дышал и явно собирался поправиться, но пока я могла от него отдохнуть. Я как раз думала, как бы избавиться от назойливого и неспокойного пассажира, когда вахтенный ударил в колокол.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
