В. Ульянов-Ленин".
— Я вам выдам сколько угодно таких бланков… — сказал Ленин. Таким был человек, которого мы долгие десятилетия считали великим "гуманистом".
Троцкий далее пишет: "Ленин ставил заранее свою подпись под всяким решением, которое я найду нужным вынести в будущем. Между тем от этих решений зависела жизнь и смерть человеческих существ. Может ли вообще быть большее доверие человека к человеку? Самая мысль о таком необычайном документе могла возникнуть у Ленина только потому, что он лучше моего знал или подозревал источники интриги и считал необходимым дать ей наивысший отпор"[102]. О доверии сказано верно. Но доверять судьбы людей?.. Распоряжаться ими?.. И Ленин, и Троцкий полагали, что во имя революции допустимо все. Таковы были русские якобинцы.
Посвященным было ясно, что сведения (правдоподобные) о расстрелах на фронте по приказу Троцкого распространяют Сталин и Ворошилов. Например, на одном из пленумов ЦК в 1927 году выступал Ворошилов, который обвинил Троцкого в необоснованных репрессиях по отношению к командирам и комиссарам. Троцкий тут же перебил Ворошилова и громко выкрикнул:
— Вы же лжете совершенно сознательно, как бесчестный каналья, когда говорите, что я расстреливал коммунистов!
— Сами вы каналья и отъявленный враг нашей партии! — зло ответил Ворошилов. — Ладно, черт с ним…
— Что же, меня будут обвинять, что я расстреливал коммунистов, а я буду молчать?.. — не выдержал Троцкий.
На это Подвойский тут же бросил:
— Вы расстреливали коммунистов. Я список расстрелянных представлю…[103]
О репрессиях и терроре в годы гражданской войны, одним из инициаторов которых был Троцкий, пойдет речь в следующей главе. Для нас сейчас важно подчеркнуть, что сам Ленин в принципе всегда был за самые "крутые меры", которые могли обеспечить боеспособность частей фронтов. "Строгий характер" Председателя Реввоенсовета Республики, готового навести порядок на передовой, пресечь дезертирство, паникерство, партизанщину, Ленину импонировал. Троцкий видел в подобных фактах высокую степень доверия к нему признанного лидера революции.
Думаю, Ленин проницательно заметил, что на всех постах, какие пришлось занимать Троцкому — нарком по иностранным делам, путей сообщения, военным и морским делам, — одну из главных своих задач тот видел в пропаганде. Да, именно пропаганда: внешнеполитическая, производственная, военная. В.И.Ленин задавался вопросом: "Что есть хорошего у Троцкого" — и отвечал: "Несомненно хорошим и полезным является производственная пропаганда"[104].
Свое отношение к Ленину Троцкий выразил также совершенно определенно: "Я слишком ясно сознавал, что значил Ленин для революции, для истории и — для меня лично. Он был моим учителем. Это не значит, что я повторял с запозданием его слова и жесты. Но я учился у него приходить самостоятельно к тем решениям, к каким приходил он"[105]?
Считаю, что революция и годы гражданской войны были самыми богатыми на события в жизни Троцкого — политического деятеля, публициста и писателя. Это был высший пик его личной судьбы. В значительной мере так произошло не только потому, что эпоха нашла в нем энергичного творца радикальных, далеко не однозначных перемен в России, но и потому, что он оказался рядом с "первым" вождем Октября. До самой смерти Ленина они были фактически единомышленниками. Взлеты, достижения, просчеты, насилие, надежды — сбывшиеся и несбывшиеся — являлись общими. Интеллектуальное и политическое содружество основывалось на их фанатичной одержимости идеей революции и радикального переустройства в России. Ни тот, ни другой не поняли всего трагизма русской революции, вызванного тем, что она произошла в отсталой крестьянской стране со слабыми демократическими традициями. И тот, и другой решили, что буржуазно-демократический этап можно перескочить и сразу войти в полосу научного социализма, походя решая задачи демократического этапа. И тот, и другой "пришпоривали" историю, что является грубым насилием над ней. Революция, дав людям мир и землю, отобрала у них нечто более важное — свободу.
Брест-литовская формула
Один из секретов беспрецедентного по бескровности и результату Октябрьского переворота заключается в невиданном стремлении к миру измученного войной народа. Курс большевиков на мир, выраженный в первом декрете Советской власти, был исключительно популярным у миллионов простых людей. И, победив, нужно было платить по векселям обещаниям и выходить из войны. В истории это часто бывает так же трудно, как и принять решение начать ее.
В начале ноября 1917 года в столицы союзников России через соответствующие посольства пошла телеграмма-нота за подписью Троцкого следующего содержания:
"Сим честь имею известить Вас, господин посол, что Всероссийский Съезд Советов Рабочих и Солдатских Депутатов организовал 26 октября новое Правительство Российской Республики, в виде Совета Народных Комиссаров. Председателем этого Правительства является Владимир Ильич Ленин, руководство внешней политикой поручено мне, в качестве Народного Комиссара по иностранным делам. Обращая Ваше внимание на одобренный Всероссийским Съездом Советов Рабочих и Солдатских Депутатов текст предложения{6} перемирия и демократического мира без аннексий и контрибуций, на основе самоопределения народов, честь имею просить Вас смотреть на указанный документ, как на формальное предложение немедленного перемирия на всех фронтах и немедленного открытия мирных переговоров…"[106] Все посольства проигнорировали это и последующие обращения Советского правительства и его иностранного ведомства. Солдаты, сидевшие до сих пор в залитых грязью и кровью окопах, заедаемые вшами, терпеть больше не хотели. Революция могла устоять, если большевики окажутся в состоянии дать исстрадавшемуся народу мир и землю. Но первостепенным вопросом был мир.
Троцкий пишет, что не хотел занимать официальных постов. "С довольно ранних, точнее сказать, детских лет я мечтал стать писателем. В дальнейшие годы я подчинил писательство, как и все остальное, революционным целям… После переворота я пытался остаться вне правительства, предлагая взять на себя руководство печатью партии… Но Ленин не хотел и слышать об этом"[107]. Он требовал, по словам Троцкого, чтобы "я стал народным комиссаром внутренних дел. Но я выдвинул национальный момент, столь важный в жизни России, и добился своего. Однако меня тут же определили наркомом иностранных дел, где, правда, пробыл всего три месяца…".
