Я жалела, что некому написать портрет Миаки, темноволосой и смуглой, стоящей в синем платье на фоне снежной пустыни. Такая картина заслуживала места в музее. На фоне сурового ветра сестра выглядела такой хрупкой. Я боялась, что она сломается.
Сперва я восхищалась ею. Затем меня одолела тревога.
Если бы Акинли нашел в лесу не меня, а кого-то из сестер – даже Эйслинг, – хотел бы он их поцеловать? Все они красивы и загадочны для глаз обычного человека. Может, будь на моем месте Эйслинг, Акинли действовал бы решительнее. Она немного походила на Кейси. Совершенно без причины, если не считать светлых волос, я невзлюбила Эйслинг еще сильнее. Затем, вспомнив о нежной красоте Миаки, я невзлюбила и ее. А потом и Элизабет, за горящий в ней огонь.
Я завидовала сестрам. В моем воображении они целовали Акинли, оставались с ним и добивались признания в любви. В процессе злобных грез все они забирались с ним в постель и убеждали не тянуть с сексом, поскольку они этого достойны. Все они предавали меня. Мне потребовалось несколько недель, чтобы избавиться от выдуманной боли.
Сестры не понимали, почему я так угрюма. Ведь я сама хотела приехать сюда. Когда ничто – ни любопытные животные, ни наши прекрасные голоса, разносящиеся по снежной пустыне, – не могло меня больше заинтересовать, мы вернулись в Париж. Миака с Элизабет устали от меня. Если бы я потерялась в снегах, никто бы не заметил.
Прошел март.
Сестры все чаще выходили погулять без меня. Одна дома, я могла сколько угодно предаваться мыслям о своей настоящей семье. Не той, которой я лишилась много лет назад, а о трех людях, живущих по ту сторону земного шара, рядом со старым, но еще работающим маяком. Я думала о Джулии и Бене. Акинли говорил, что скоро Джулия сменит фамилию на Шафер. Интересно, они с Беном уже помолвлены? Или успели пожениться и ожидают ребенка?
Я обзавелась новой привычкой: запихивала под футболку подушку и смотрелась в зеркало. Мне казалось, что в беременности я буду прекрасна.
Неужели я когда-нибудь стану матерью? И кто будет отцом моего ребенка? К тому времени Акинли уже обзаведется собственной семьей, и его черты смешаются с чужими в детских лицах.
Когда эта мысль наконец отложилась в сознании, я едва могла вздохнуть. Так что не помню, как миновал март.
Прошел апрель.
Мир в этом году был ненасытен. Нас снова призвали на службу. Не помню, что за корабль мы потопили и где. Да и какая разница? Я не обращала внимания на лица погибших. Меня интересовало лишь одно лицо, одна жизнь. Но его я увидеть не могла, как ни пыталась.
Раздражение Миаки и Элизабет сменилось тревогой. Если бы мне требовались еда или сон, вряд ли я бы вспомнила о них самостоятельно. Я начала желать смерти, поскольку не знала, сколько еще смогу выносить боль. Если бы я считала, что Океан согласится, я бы попросила забрать мою жизнь. Она всегда отказывала мне в том, что я хотела больше всего на свете.
Миака снова начала рисовать. Однажды, работая над красивым видом города, она попросила меня посидеть с ней.
– Я беспокоюсь за тебя, – сказала она.
– Почему? Со мной все в порядке, – солгала я.
Я так привыкла надевать маску, что никак не могла бросить это занятие. Даже сейчас, когда прекрасно понимала, что сестры видят меня насквозь.
– Не думаю. Ты сама на себя не похожа. Раньше ты много смеялась, с удовольствием занималась чем-то. Теперь ты прячешься. Словно, куда бы мы ни поехали, тебя тянет в другое место.
Она даже не представляла, как близки к правде ее слова.
– Прости. Знаю, что со мной сейчас неинтересно. Просто у меня многое на уме в последнее время.
– Кэйлен, прошло девять месяцев. Может, уже пора попрощаться со своей подругой? Я знаю, ты не умеешь рисовать, но если ты сделаешь что-нибудь для Джиллиан, то почувствуешь себя лучше.
Миака неверно истолковала причину моего горя, но она хотела мне добра. Несмотря на то что я ужасно вела себя в последнее время, она пыталась мне помочь. Как я могла ревновать к ней?
– Попробую, – пообещала я.
Затем присела перед большим холстом. Его размеры меня угнетали. Сначала я попыталась думать о Джиллиан. Но мне хотелось, чтобы творение получилось честным. Я всегда считала, что лучшие произведения искусства искренни. Так что я думала об Акинли. Все, что я ухитрилась нарисовать, – это листья. Холст покрывали падающие листья всех цветов радуги, некоторых из них не существовало в природе. Работа заняла около двух часов, потому что Миака выделила мне очень большой холст. Но когда я закончила, картина выражала то, что я хотела.
Перемены. Смерть. Красота. Тайна. Моя загадочная история.
Миаке понравилось. Картина принесла мне такое облегчение, что я нарисовала еще одну. И еще. Я начала создавать узоры из листьев. На одной картине я спрятала в них прекрасные голубые глаза. На другой, с краю, притаился пухлый листочек – дань будущему ребенку, о котором я теперь мечтала.
Конечно, мои творения и рядом не стояли с талантом Миаки, но мне нравился процесс. Впервые за долгое время мне полегчало. Возможно, потому, что я наконец-то смогла выразить кипящие внутри мысли.
Миака создала около десятка работ и собиралась устроить выставку в художественной галерее. Она спросила разрешения взять мои картины. Не знаю, как она ухитрилась все организовать, не разговаривая. Поразительно, на какие поступки толкает нас страсть. У меня не было ни желания, ни возможности хранить свои рисунки, так что я отдала их в полное распоряжение сестры и сказала, что она может делать с ними что пожелает.
Она продала их все до единого.
Я даже не знала, что выставка проходит в пользу малообеспеченных французских художников. Впервые в жизни я заработала деньги. Десятки тысяч, наличными. Я прижимала банкноты к груди, как ребенка. Меня обуревала гордость, что грусть принесла неожиданные плоды. Я благодарила свою музу – красивую, далекую музу – за то, что он не покидал моего сердца.
Куда потратить все эти деньги? Надо пустить их на что-то значительное.
Прошел май.
Я молча строила планы. Часть из них заключалась в том, чтобы продолжать рисовать и показать Миаке, что я стараюсь забыть о смерти Джиллиан. Я рисовала не только листья, но другие картины не приносили мне особой радости. Из семи продалось только две. Когда Элизабет нашла ночной клуб, где мы никогда не бывали, я нарядилась и танцевала на затянутом дымом подиуме. Если сестры что-то предлагали, я подхватывала идею. Я стала такой же покладистой, как раньше, если не более. Пыталась сама придумывать небольшие приключения. Конечно, предложенные мной выходки не могли сравниться с фантазией Элизабет, но сестры радовались попыткам. Мне надо было лишь постараться.
